Страница 4 из 41
Марк молча берёт меня за локоть – крепко, но безукоризненно корректно, так, что со стороны и не придерёшься – и заводит в кабинет. Дверь за нами закрывается мягко, без единого хлопка.
– Сядь, – он кивает на кресло и наливает воду из графина. – Выпей. И давай без сцен, у меня обход через двадцать минут.
Я, разумеется, не сажусь и не притрагиваюсь к воде.
– Ты даже не будешь отрицать? – спрашиваю тихо, и в голосе невольно звучат умоляющие ноты.
Какой позор...
– Зачем? – Марк пожимает плечами и опирается на край стола. – Ложь это удел слабых, а я привык называть вещи своими именами. Да, у меня есть женщина, и я не собираюсь просить за это прощения, потому что это ничего не меняет. Ты – моя жена, мать моего сына. Твой статус никто не трогал и никогда не тронет. Всё остальное, Дарин, не твоя забота.
Я смотрю на него и не узнаю. Кто этот чёрствый и бесчувственный человек? Кто этот холодный и циничный мужчина, который так спокойно говорит о своих изменах?
Я не знаю его. И, что самое страшное, за все восемь лет я впервые вижу его настоящим.
– Не моя забота… – повторяю одними губами едва слышно и чувствую, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
– Дарина, – он вздыхает терпеливо, однако я уже слышу зарождающееся раздражение. – Не делай из рядовой ситуации трагедию. Мой отец всю жизнь имел женщин на стороне, мать знала об этом и была мудрой женщиной – не устраивала спектаклей. Они жили вместе уже тридцать лет, и это была крепкая, уважаемая семья. Так живут все состоявшиеся мужчины. Просто не все жёны кричат об этом на всё отделение, – он бросает выразительный взгляд на дверь. – Чемодан можешь забрать домой или оставить здесь. Мне, в сущности, всё равно, потому что я никуда не уйду. Остынешь – поговорим. Дома.
Он говорит это так буднично, словно диктует протокол операции.
В голосе нет вины, во взгляде – ни намёка на совесть. Он даже не оправдывается, а просто объясняет мне правила, по которым мне отныне предстоит жить. И по которым я, как оказывается, жила весь последний год, сама того не ведая.
Мерзавец…
Внутри меня рвётся последняя нить, на которой я ещё как-то сохраняла спокойствие. Сейчас же меня прорывает, как плотину…
– Все так живут? – делаю шаг к нему. – Тогда забирай свои правила и иди к маме! Живи с ней, перенимай отцовский опыт и спи с кем хочешь – хоть со всем женским персоналом по алфавиту! Но ко мне и к сыну больше не лезь!
Марк слушает молча, не перебивая. Лицо его остаётся непроницаемым, как восковая маска – по нему невозможно прочитать, о чём он думает.
Когда я замолкаю, его кулак вдруг с грохотом врезается в стену возле шкафа.
Один-единственный удар такой силы, что по стене ползёт трещина. Слишком сильный удар для человека. в чьих руках бьются чужие сердца. Его руки – слишком ценные, и Царёв никогда не позволял себе ничего, что может навредить рукам.
Сейчас же он рисковал сломать себе пальцы. Его самого, впрочем, я бы не жалела, а вот его пациентов мне было бы искренне жаль.
Я вздрагиваю.
А он уже медленно разжимает пальцы и выпрямляется так, будто ничего и не было. Только на костяшках наливается свежая ссадина.
– Истеричка, – тихо, с ледяным презрением произносит Марк. – Закончишь спектакль, посиди и подумай о сыне.
Он выходит из кабинета ровным, размеренным шагом. Даже дверь за ним закрывается почти бесшумно.
А я стою среди разлетевшихся бумаг, смотрю на вмятину в штукатурке и чувствую, как по щеке ползёт первая за это утро слеза.
Этот единственный удар напугал меня больше, чем любой крик. Потому что теперь я знаю, что все эти годы под маской моего любимого Марка скрывался кто-то другой – жестокий, циничный и незнакомый.
Вот и всё.
Всё рухнуло за одну ночь.
Мне кажется, что больнее уже не будет. Что моя жизнь разрушена до основания и дальше падать просто некуда.
Как же я ошибаюсь…
Измена мужа – это только цветочки.
Ягодки ждут меня впереди.