Страница 16 из 41
– Ответчик, встаньте. Вы понимаете содержание и последствия признания иска?
Марк медленно и тяжело поднимается, опираясь ладонью о край стола.
– Понимаю, ваша честь, – голос у него тихий, и я его не узнаю. – Прошу полностью удовлетворить все требования истца.
– Вы действуете добровольно? На вас не оказывалось давление?
– Добровольно, – говорит он. И, помолчав, добавляет зачем-то: – Это меньшее, что я могу сделать.
Судья какое-то время смотрит на него поверх очков – долгим взглядом человека, повидавшего в этих стенах всё, кроме этого.
– Хорошо. Суд удаляется для вынесения решения.
Я сижу и не понимаю, что происходит. Тело обмякло, как безвольная тряпичная кукла. Ноги налились тяжестью, в груди ноет…
Два месяца я строила оборону, просыпалась в четыре утра от одного и того же кошмара: чужие люди в мантиях отдают моего сына человеку с правильной фамилией. Я приготовилась к грязи и к самой настоящей бойне, но…
Никакой войны не произошло.
Противник вышел на поле, положил оружие на землю и встал с понуро опущенной головой.
Странно…
Вместо облегчения внутри у меня растёт странная, сосущая тревога. Так просто не может быть.
Марк Царёв – не из тех, кто просто так сдаётся. В семье Царёвых не разводятся… Он ведь сам мне сказал это, когда лежал в реанимации.
Что случилось, Марк? Что могло случиться такого, чтобы ты – ты! – признал всё в полном объёме и попросил назначить алименты больше, чем я просила?
Наш брак расторгают за одиннадцать минут.
Восемь лет, один сын, одна ипотека, три чемодана и несколько часов у операционного стола – всё это укладывается в одиннадцать минут и один удар печати.
– Решение может быть обжаловано в течение месяца… – доносится до меня голос судьи как сквозь толщу воды.
Обжаловано не будет. Это понятно по лицу столичного юриста, который собирает свои пухлые папки с видом человека, отсидевшего странное и, по сути, абсолютно бессмысленное заседание.
В коридоре Аркадий Петрович жмёт мне руку. Выглядит он несколько сконфуженно и, честно признаться, я вижу его таким впервые за всё время нашего сотрудничества.
– Поздравляю, Дарина Ильинична, хотя, скажу вам честно, за двадцать лет практики я такого не видел ни разу. Чтобы человек с такими возможностями всё отдал и ещё доплатил, – он качает головой и понижает голос. – Вы уж простите старика за цинизм, но на вашем месте я бы выяснил, что за этим стоит. Бесплатных чудес не бывает, особенно в таких вещах.
Он уходит, а я остаюсь стоять посреди коридора со свежим решением суда в руках.
Марка я догоняю уже на крыльце. Вернее, не догоняю – он сам стоит там, у колонны, будто ожидая меня. Он угрюмо смотрит на серый осенний сквер напротив, засунув руки в карманы висящего пальто.
– Зачем? – спрашиваю вместо приветствия. – Только честно, Марк. Что это было?
Он молчит так долго, что я успеваю рассмотреть его заострившийся профиль с новыми морщинами у рта.
Такой чужой и одновременно невыносимо знакомый.
– У меня одна просьба, Дарина, – наконец говорит он, не поворачивая головы. – Не запрещай мне видеть сына. Всё остальное ты решила правильно.
– Я задала другой вопрос.
– Я слышал.
Он поворачивается, и на одно короткое мгновение мне кажется, что сейчас он скажет. Что-то тяжёлое ворочается на самом дне его глаз, губы приоткрываются…
И закрываются снова.
– Береги себя, – говорит он вместо ответа. – И его.
Марк медленно спускается по ступеням и уходит через сквер пешком. Не к машине. Не к такси. Просто пешком, ссутулившись, подняв воротник, и я просто смотрю, как осенний ветер треплет его поседевшие виски.
Кто выключил в тебе Бога, Марк Игоревич?
***
Вечером, уложив Тёмку, я сажусь на край кровати и снимаю обручальное кольцо.
Оно сходит с пальца неохотно, оставляя светлую полоску на коже. Я достаю из шкафа шкатулку, где храню памятные вещи, которые не смогу выбросить. Мамины серёжки и белый пластиковый прямоугольник с двумя яркими полосками...
Кольцо ложится рядом с тестом.
Вот и всё, что осталось от восьми лет. Золото и пластик. Начало и конец.
Завтра начинается моя новая жизнь – и я пока даже не догадываюсь, что самое странное в ней случится уже послезавтра, когда на вокзал нашего города придёт поезд, а из вагона мне навстречу шагнёт бледная женщина с полуторамесячной дочкой на руках и глазами, которые я узнаю сразу.