Страница 11 из 41
ГЛАВА 6
ГЛАВА 6
– Меня.
Это короткое слово повисает в сумерках палаты занесённым скальпелем над кожей. Над моей кожей…
Она ждёт. Я очень хорошо вижу, что Валерия застыла в сладостном предвкушении моей бурной реакции. Слёзы, крики, истерики… Логинова – энергетический вампир, и именно за этим она и пришла – досмотреть спектакль, в котором мне отведена роль раздавленной жены.
Не дождёшься, тварь.
– Выйди, – повторяю равнодушно. – Второй раз просить не буду.
– Ой, да ладно тебе, – Лера картинно закатывает глаза и, вместо того чтобы уйти, проходит вглубь палаты. Трогает пальцем стойку капельницы, брезгливо оглядывает серое больничное одеяло, застиранную занавеску. – Какая казённая тоска… А ведь могла бы лежать в платной палате. Жена заведующего всё-таки. Пока ещё.
Она оборачивается, и в полумраке её глаза блестят влажно и азартно.
– Кстати, о палатах. Я тут с девочками из гинекологии столкнулась в лифте… – она делает паузу. – У них такие длинные языки, ты бы знала.
Сердце пропускает удар, а внтури меня всё леденеет так, что мне кажется, что кровь перестаёт течь по моим венам.
Нет. Только не это. Это – не для неё. Это только моё, спрятанное под подушкой,докуда не дотянутся её наманикюренные пальцы…
– Как обидно, наверное, – с притворным сочувствием тянет Лера, склонив голову набок. – Теряешь ребёнка, пока спасаешь мужика, а он в это время зовёт не тебя… – уголки её губ торжествующе и жестоко ползут вверх. – Но ничего, ты же у нас сильная. Ты непременно справишься.
Я сжимаю кулаки так, что ногти до боли впиваются в ладони.
Не смей. Не смей плакать при ней. Она не получит ни одной твоей слезинки. Ни. Одной.
Где-то глубоко внутри воет и бьётся о рёбра раненая женщина, у которой вчера забрали всё. Но поверх неё, как стерильный халат поверх окровавленной одежды, я застёгиваю на все пуговицы другую себя.
Ту, которая сорок минут держала аорту и которая умеет работать, когда больно.
Я медленно сажусь на кровати. Поправляю иглу капельницы в сгибе локтя и смотрю на Леру снизу вверх так, что её улыбка почему-то начинает таять.
– Знаешь, что самое смешное, Лер? – говорю я тихо. – Ты пришла воевать. Даже готовилась, наверное. Реплики явно репетировала перед зеркалом… А воевать не с кем, – морщусь. – Забирай его.
Она моргает, явно не до конца осознавая услышанное.
– Ч-что?..
– Забирай, – пожимаю плечами. – Насовсем. Он твой. Со всеми вещами, с его комплексом Бога и семейными традициями его отца. Мне этот человек не нужен и даром.
В палате воцаряется тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем секундной стрелки на настенных часах.
– Вот так просто? – недоверчиво щурится Лера, и я вдруг отчётливо вижу, что она разочарована. Ей нужна была битва. Она отчаянно хотела, чтобы я цеплялась за него, рыдала, дралась за место возле его больничной койки.
В таком случае её мнимая победа имела хоть какой-то вес.
А я не дерусь, и её вожделенный трофей на глазах превращается в поношенную вещь, отданную без сожаления.
– Да, вот так просто. Я слишком себя уважаю, чтобы делить мужчину. И ещё я слишком его любила, чтобы мстить. Понимаешь… Моя любовь не ограничивается мужчиной. Прежде всего я люблю себя, Лера. И не могу позволить себе любить того, кто не любит меня и вытирает об меня ноги.
Слова выходят сами – ровные, спокойные, выношенные за эту бесконечную ночь, и в какой-то момент я понимаю, что это не фраза для неё. Это – формула, по которой мне теперь жить.
Лера открывает рот, чтобы что-то съязвить, но я поднимаю ладонь.
– А теперь послушай меня один раз, потому что повторять я не стану. Ты год строила своё счастье на руинах чужой семьи. Ты влезла в мой дом, читала сказки моему сыну и спала с его отцом. Ты сделала свой выбор, и я тебе даже не судья… – я делаю усталый вдох. – Но запомни, что на чужих руинах не строят. Там нет фундамента, Лера. Однажды бумеранг, который ты запустила, вернётся и ударит так, что тебе не хватит всех твоих хирургических ниток, чтобы себя собрать. А сейчас – уходи, пока я не вызвала охрану.
В палате становится очень тихо. Только капельница мерно отсчитывает капли – кап, кап, кап.
Впервые за весь наш короткий диалог Лера не находит, что ответить.
Что-то мелькает в её глазах. Не страх ещё, но уже его предчувствие.
– Посмотрим, – наконец бросает она, вздёрнув подбородок, и идёт к двери. – Выздоравливай, подруга.
Дверь хлопает, а я ещё долго сижу, глядя в темнеющее окно, и разжимаю кулаки – медленно, палец за пальцем.
На ладонях остаются красные полумесяцы от ногтей.
Победа? Наверное, со стороны это и правда выглядело как победа. Только победителям не бывает так пусто и паршиво.
Я откидываюсь на подушку и впервые заставляю себя подумать о том, о чём думать страшнее всего.
О том, что будет дальше.
Развод – это ведь не только штамп и раздел квартиры. Это Тёмка. Это графики, “твои выходные – мои выходные”, и “папа заберёт тебя в субботу”. Это абсолютно чужие и незнакомые люди, которые будут решать, сколько часов в неделю мой сын будет проводить с отцом.
“Он мой сын и останется в моей жизни, нравится тебе это или нет”.
Вчера эта СМС была наглостью. Сегодня она звучит как объявление войны.
Марк не отступится хотя бы по одной причине – он не умеет. Он даже смерти не отступил, вцепился в жизнь на моём столе. Он будет бороться за Тёмку. С его-то фамилией, должностью и безупречной репутацией лучшего кардиохирурга города…
А напротив – я. Мать с двумя ставками, ненормированным графиком и ночными дежурствами. Любой суд спросит, с кем находится ребёнок, когда мама на сутках в отделении?
По телу волной пробегает дрожь.
Нет, об этом я подумаю завтра. Сегодня у меня попросту нет сил на то, чтобы бояться.
Я не могу винить Царёва за случившийся разрыв аорты – никто не выбирает себе сосуды и он в этом точно не виноват. Но за то, что мой сын оказался в той машине без моего ведома – могу.
И буду.
В дверь тихонько стучат, и в палату заглядывает молоденькая постовая медсестра.
– Дарина Ильинична, простите, что поздно… – она неуверенно мнётся на пороге. – Я подумала, вы захотите знать, что Марк Игоревич очнулся. В сознании, адекватен, невролог уже осмотрел, гемодинамика стабильная… Реаниматологи говорят, что ему повезло невероятно. Золотые руки спасли, – она смущённо улыбается мне.
Золотые руки…
– Спасибо, Машенька, – говорю. – Иди, я всё поняла.