Провалы

Девушка ползала по полу большой комнаты на коленях. Она была молодой, лет двадцати пяти, не больше, в джинсах и свитере, длинные волосы падали на лицо. Ноги ее были связаны собачьим поводком — красным, с удобной ручкой и светоотражающими нашивками, такие покупают заядлые собачники. Теперь поводок не давал девушке подняться, только ползти. Она и ползла — от одного края комнаты к другому, собирая с пола таблетки. Их было много, они закатились под диван, под батарею, в щели между плинтусами. Девушка подбирала каждую таблетку, крепко зажимала в кулаке и ползла за следующей. Соня не могла отвести глаз от ее рук — красные костяшки, покрытые цыпками и ссадинами пальцы. По правому запястью тянется травяной браслет татуировки. Соня разглядывала ее на объявлении о поиске пропавшего человека и думала, что по такой татуировке Марину Хохлову точно опознают, если что. Она вышла погулять с собакой вечером, лабрадор вернулся домой один.

Соня не стала ее звать. Марина была не здесь, а где-то глубоко в монотонности: найти, подобрать, сжать. Найти, подобрать, сжать. Соня вышла из ее квартиры, прикрыв за собой дверь. Лестница на третий этаж пахла резиной и резким потом.

Мальчик катался на скейте прямо по площадке — к стене и обратно к перилам, после снова к стене. Колеса постукивали на стыке плит, а мальчик покачивался на доске и плакал. Слезы катились по щекам непрерывно, как вода из приоткрытого крана.

Соня уже знала, кто это. Артем Чернов, пятнадцать лет. Катался в скейт-парке на Яузе, друзья и не поняли, куда он пропал.

Следы появлялись на его лице и исчезали. Красные полосы проступали из-под кожи, держались секунду и таяли. Двойка, написанная красными чернилами, такая четкая, что почти выпуклая. Буквы, мелкие, торопливые, учительским почерком на полях воображаемой тетради: отвлекается, не старается, способностей нет. Потом широкий и плоский след от обидной пощечины.

Соня протянула мальчику руку, и тот на секунду посмотрел в ее сторону. Взгляд у него был стеклянный и неживой. Потом Артем снова отвел глаза и поехал к стене.

— Артем, — позвала Соня тихо. — Артем, я тебя вижу.

Он не ответил. Но плечи легонько вздрогнули, будто расслабились слегка. Соня проскочила мимо него, вернувшегося на линию движения от стены до перил, и толкнула дверь квартиры, из которой сквозило тоскливым и затхлым душком. Дверь не поддалась, Соня собрала остатки сил и толкнула еще раз, дверь нехотя сдвинулась, и Соня смогла протиснуться внутрь, наступая прямо на кучу упаковок от готовой еды. Все эти коробочки, деревянные палочки, картонные коробки и пластиковые боксы хрустели у нее под ногами, а тяжелый запах протухшей жирной еды бил в нос, пробираясь сквозь отупление провалившейся реальности. Соня даже взбодрилась, будто нюхнула нашатыря, и рванула в комнату, из которой доносилось тревожное голубое сияние.

Парень сидел в кресле лицом к столу. Перед ним стоял монитор, исходивший этим самым сиянием, ничего, кроме равнодушного голубого провала, на нем не было, но парень смотрел в этот экран не отрываясь. Одна его рука лежала на клавиатуре, вторая двигалась по коврику, медленно и методично шарила перед собой, искала мышку, которой не было. Соня видела провода — они обвивали запястья парня, шли по плечам, перехватывали грудь, будто он сам себя примотал и забыл об этом.

Дмитрий Носов, тридцать четыре года, вспомнила Соня. Не вышел на созвон в понедельник. Квартира закрыта изнутри, ноутбук включен, в кружке недопитый кофе.

— Дима, — позвала Соня, ни на что не надеясь.

Рука на секунду замерла и снова зашарила по коврику.

Соню ждал пятый этаж подводного замка Тритона. Здесь лестница пахла не кислятиной и затхлыми тряпками, а чем-то живым. Свежим кофе, сваренным в турке, шлейфом древесных духов и табаком. Соня вдохнула поглубже, ментоловый дым вошел в легкие раньше, чем из-под единственной приоткрытой двери раздались голоса.

Тишина в Провале была осязаемой: руку протяни — и почувствуешь ее слои и пустóты, но теперь, стоя на площадке пятого этажа, Соня отчетливо различала два голоса. Один — низкий, мужской, быстрый, оправдывающийся. Второй — выше, резче, с той особенной звонкостью, которая бывает у голоса, который вот-вот сорвется на слезы. И Соня знала его.

Сонь, ты спишь? Сонь, а пойдем во дворе посидим? Сонька, я так устала, ужас, еще мама мозг весь вынесла, Сонь, ты спишь, что ли? Соня, блин, проснись. Сонька, тут такое дело, короче. Оль, у тебя постоянно такое дело, ты можешь мне просто так позвонить? Я тебе звоню просто так! Нет, Оль, ты мне звонишь, только если опять — такое дело. Ну понятно, короче, сестричка, совсем просветлилась в этой своей башне из слоновой кости. Из какой кости, Оль, ты пьяная опять, что ли? Да иди ты на хер. Сама иди.

Соня стояла и не двигалась.

Голос за дверью был живым и близким, таким же, каким Соня его помнила. И от этого стало еще хуже, чем если бы в Провале Соня оказалась совершенно одна. Потому что она уже знала, что́ там за дверью. Потому что чувствовала злость, которая шла волнами сквозь стену. Потому что она была злостью Ольги: острой, горячей, с горьким привкусом страха. Именно так Ольга злилась, отчаянно пряча страх, пока ярость не захлестывала ее, выходя из берегов, чтобы снести все на своем пути. Все — даже старые анкеры, удерживающие реальность от Провала.

Соня зажмурилась, набираясь сил. Потом толкнула дверь и вошла.

Квартира была нежилой, это сразу чувствовалось: на вешалке в прихожей висела одинокая куртка, на коврике стояли кожаные ботинки и пара сабо с раскиданными завязками. Соня на носочках прокралась к гостиной.

Они стояли в комнате друг напротив друга — Ольга у окна, мужчина у дивана. Мужчине было лет сорок, темноволосый, в расстегнутой рубашке, хорошие часы, пиджак он скинул на кресло. Лицо у него было измотанным и виноватым одновременно, Соня поежилась от колючего облака, окутывающего его с ног до головы. Она встала у дверного косяка, ее никто не заметил.

— Я не могу больше так, — сказал мужчина. Голос у него был тихий, как у тяжелобольного. — Ты слышишь? Я не могу.

— Ты не можешь, — повторила Ольга насмешливо. — Очень интересно.

— Оль.

Мужчина сделал к ней шаг, но Ольга выставила вперед ладонь.