Провалы

— Когда-то нас было много, — все-таки сказала Зинаида Альбертовна, не поднимая головы. — Целый отдел. Сначала при Госстрое, потом при городской администрации. Официально мы занимались геодезической документацией — никто особенно не вникал. — Она убрала свернутую карту в шкафчик, взялась за следующую. — Работали вместе. Картографировали Провалы, отслеживали динамику, вели учет резонаторов. Геннадий Петрович строил, мы фиксировали. Ну а потом все посыпалось, как вы понимаете. Нас реорганизовали, бюджеты порезали, отдел и развалился, семьи-то надо чем-то кормить. А там и времена стали получше, не сразу, конечно, но к нулевым некротические процессы в пространстве замедлились, Провалов почти и не наблюдалось. — Она сухо закашлялась. — До поры до времени.

Зинаида Альбертовна подняла голову и обвела рукой комнату — пустые столы, ровный слой пыли, засохший цветок.

— Ну а сейчас, когда работать бы и работать, сами видите, сколько нас осталось.

В пустоте слишком большого кабинета фигурка Зинаиды Альбертовны стала совсем хрупкой — дунешь, и она разнесется по углам еще одной горсткой пыли. У Сони даже в носу засвербило.

— Куда же все делись? — спросила она. — И почему?

— Потому что в городе давно уже не появляются новые резонаторы. — Зинаида Альбертовна тяжело оперлась на край стола. — Люди слишком сконцентрированы на себе. Слишком заняты собственным шумом. Эхо Провала разносится по всему городу — то тут, то там. Но чтобы его услышать, нужно приложить усилия. И научиться слушать хоть кого-то, кроме себя самого.

— Слушать бывает очень страшно, — тихо сказала Ника.

Зинаида Альбертовна только головой покачала.

— Жить вообще бывает довольно страшно, — согласилась она. — Но и оказаться в Провале, вероятно, тоже не сахар…

— Подождите, — напряженно оборвал ее Егор. — А бывало такое… что провалившихся вытаскивали?

Зинаида Альбертовна не сразу ответила. Сложила руки перед собой, на правом безымянном пальце блеснуло тонкое серебряное кольцо.

— Не припомню такого, — сказала она наконец. — Со временем Провал напитывается своими жертвами и закрывается самостоятельно. Без анкера нам остается только ждать этого момента.

Егор еще мгновение стоял неподвижно, будто ответу было нужно время, чтобы дойти по нервам до самого мозга. Потом рывком сорвался с места и выбежал из кабинета. Оглушительно хлопнула дверь.

— Можно потактичней? — поморщившись, спросила Ника. — У него в Провале отец застрял вообще-то…

Зинаида Альбертовна поджала губы.

— Ничего, быстрее повзрослеет.

Соня оттолкнулась от стола и рванула следом за Егором. На пороге она обернулась.

— Старая карга, вот вы кто, — процедила она.

Егор стоял в коридоре, у стены с облупившейся краской, и смотрел в пол. Соня к нему сделала два неуверенных шага и почувствовала, каким большим и плохо организованным было его горе. Горячим, мутным, со сгустками проглоченных слез. Соня подошла ближе, дотронулась до сгорбленной спины. Егор мелко дрожал. По-детски шмыгнул носом, но не заплакал снова.

— Пусть она права окажется, — пробормотал он. — Мама. Пусть он просто ушел. Пусть он просто… решил уйти и не говорить ничего. Пусть лучше так.

Соня неловко погладила его по спине.

— Мы попробуем разобраться, — пообещала она. — Как вытащить твоего папу. И других тоже. Мы не знаем еще, что возможно, а что нет. И плевать, что там старая карга говорит, так?

Егор шмыгнул еще раз. Выпрямился, вытер лицо рукавом. Он бы улыбнулся Соне, но дверь скрипнула, и из кабинета вышла Зинаида Альбертовна. Следом появилась Ника, по красным пятнам на щеках было ясно, что старуха и ее вывела из себя. Только Виктор оставался невозмутимым, но стальная стружка раздражения кружилась вокруг него, как тополиный пух в июле. Зинаида Альбертовна дождалась, пока гости покинут кабинет, и достала из кармана ключи.

— Архив закрывается на санитарный день, — сообщила она. — Спасибо за визит.

Они вышли во двор, и духота позднего утра сразу навалилась на них. Пахло нагретым асфальтом. Виктор встал у стены и закурил. Егор опустился на лавочку у подъезда — старую, с облупившейся зеленой краской — и уставился в землю. Ника села рядом, вытянула ноги. Соня вытащила телефон.

Сообщений от мамы было семь. Последнее вылезло в предпросмотре: «Соня, ты где? я волнуюсь! может, мне к тебе заехать? ты у Ольги?» Соня написала: «Мам, все в порядке, не приезжай, я сама позвоню вечером». Подумала, добавила: «Правда все нормально». Убрала телефон.

Во дворе было тихо. Рыжий кот сидел под лавочкой и смотрел на них без всякого выражения. Соня решила, что обязательно зайдет в магазин и купит для него корм. Повисшая тишина облепляла похлеще духоты. Виктор курил, Ника смотрела поверх кустов сирени, Егор крутил в руках телефон. Соня присмотрелась — экран был выключен. И все они тоже будто выключились.

Человек и без того уже наполовину не здесь, Провал просто забирает остальное.

Всю жизнь Соня страдала от того, что Ольга занимала все пространство вокруг себя. Это у нее были самые яркие платья, самая громкая музыка, самые бурные романы. Это ее драмы занимали всеобщее внимание. Это она умела из ничего устроить скандал и праздник, смотря с какой ноги встала с утра. Соня хотела не слушать тупые россказни про очередной проект, в который ввязалась сестра, не скидывать ей денег из своей премии, не обжигаться о злость, прорывающуюся из постоянной бравады. Злость без конкретного адреса — просто на всех, кто мог жить проще и понятнее. Куда она уходила? Какое одиночество носила в себе?

Телефон завибрировал. Мама написала: «Хорошо, доченька, жду звонка, целую».

Чувствовала ли мама ту мембрану, что отделила ее старшую дочь? Или даже помогала увеличиваться расстоянию между ними каждым своим недовольным окриком, каждым разочарованным взглядом, каждым коронным своим: «Ольга, почему с тобой постоянно одни беды?»

И правда, почему?

— Соня, — позвала ее Ника, — ты здесь? Не провалилась еще?

Соня моргнула. Ника держала лицо, смотрела чуть насмешливо, но под глазами у нее залегли густые тени.

— Я здесь, — проговорила Соня. — Пока что.

Егор шмыгнул носом, выпрямился на лавочке.

— Мне домой надо. А то мама с ума сойдет… Если, конечно, она сама уже вернулась.