Провалы

Соня смотрела на паутину линий, расползавшуюся по картам. Восемнадцать крестиков. Восемнадцать мест, где отец Виктора выстроил дома, чтобы реальность не расползалась прямо под ногами жильцов.

— А сейчас, — произнесла Соня медленно, — анкера нет.

Зинаида Альбертовна подняла глаза на Виктора. Тот выдержал ее взгляд. Она отвернулась первой и ответила нехотя:

— Да, анкера нет.

У Сони даже в глазах потемнело от этих слов, будто кто-то яркость убавил. Соня успела подумать: вот это некстати — и почувствовала, какими мягкими стали колени. Виктор поймал ее раньше, чем она упала. Подхватил под локоть уверенным движением, и Соня осталась стоять так, опираясь на его руку, зацепившись невидящими глазами за стопку карт на столе, пока мир не перестал покачиваться.

— Спасибо, — пробормотала она, не оборачиваясь.

— Главное, дышите, — подсказал Виктор.

Зинаида Альбертовна наблюдала за ними с видом человека, который ожидал именно такого развития событий и не особенно расстроен тем, что оказался прав.

— Какой у вас эмпат неуравновешенный, — произнесла она со смешком. — Не зря я пыталась запутать следы, Софья Дмитриевна. Такая, как вы, еще полезет в Провал, а потом ищи вас, как ветра в поле.

Соня выпрямилась, отступила от Виктора на шаг, распрямила плечи.

— А бывают уравновешенные?

Зинаида Альбертовна посмотрела почти сочувствующе, хотя сочувствие у нее вышло примерно таким же, как и улыбка: технически присутствовало, но тепла не добавляло.

— Не бывает, милая, — сказала она наконец. — Зато бывают те, кто спился и руки на себя наложил. Ну и те, кто просто еще не успел начать пить и самоистязаться. Ваше чутье — не самая приятная ноша.

Соня открыла рот, но что ответить, не нашлась. А Зинаида Альбертовна уже отвернулась к Виктору. Тот не шелохнулся, хотя от гнета внимания старой карги хотелось забиться под стол.

— Отцовская сила тебе не досталась, — констатировала она и чуть слышно вздохнула. — А жаль, появись сейчас новый анкер, дела пошли бы куда веселей…

Что-то вздрогнуло в воздухе. И Соня ощутила плотное и горячее давление, как перед грозой, за секунду до того, как ударит гром. Это Зинаида Альбертовна, кажется, выбралась из-под своего пыльного панциря и испытала наконец хоть что-то искреннее — жаль, что только разочарование. Соня не успела придумать, что с этим делать.

— Подождите, — не выдержал Егор, — а как же пропавшие люди?

Зинаида Альбертовна подняла худые руки, огладила ими зачесанный пучок на голове — и без того идеальный, ни один волосок не выбился. Все медленно и надменно, как вдовствующая королева. Но Егор плевать хотел на ее регалии: пружинистый и перепуганный, он уже пер напролом.

— Если я правильно понял, — затараторил он, — то они — эти люди, которых я сфоткал, — застряли в Провале? Потому что вибрации я чувствую именно в тех местах, где потом на снимках…

— Да, — раздраженно перебила его Зинаида Альбертовна. — Вибрации — это следы. Те, кто попал в Провал, оставляют отпечаток в пространстве. Ты его считываешь. А когда снимаешь — визуализируешь.

— То есть я их вижу.

— Не видишь. Фиксируешь. Не путай, пожалуйста.

Егор только плечом дернул, как муху надоедливую прогнал. Кажется, он нисколечко не боялся Зинаиду Альбертовну, хотя она прямо-таки надулась, чтобы задавить его своим масштабом. Зумеры, — с восхищением подумала Соня.

— И как это называется? — не отступал Егор. — Человек, обладающий моей суперспособностью.

— Это никакая не суперспособность. — Зинаида Альбертовна вся стала морщиной презрения между бровей. — Это чувствительность к ткани реальности, но… — Она сделала паузу. — Если вам так угодно, то резонаторов, умеющих визуализировать вибрации, называют эховизорами.

Егор замер, примеряя на себя это слово. Соня чувствовала, как воздух вокруг него становится прозрачнее и чище. Наконец он медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал Егор. — Мне нравится, как это звучит.

Зинаида Альбертовна скривилась и отвесила ему шутовской поклон, но даже это не сбило с Егора торжественного настроя.

— А Ника? Кто тогда Ника, если она слышит голоса провалившихся?

Ника стояла в отдалении, прислонившись плечом к стеллажу, и молчала. Зинаида Альбертовна оценивающе оглядела ее. Ника приподняла бровь.

— Важно понимать, что аудианты слышат именно то, чего не было произнесено вслух, — сказала Зинаида Альбертовна. — Остаточные голоса. Акустические отпечатки. Следы присутствия тех, кто провалился. — Она помолчала. — Провал оставляет звуковую реверберацию. Ты ее различаешь.

— Реверберацию? — подала голос Ника.

— Именно так.

— Значит, когда я слышу голоса, это не…

— Это не голоса в привычном смысле. — Зинаида Альбертовна нервно хлопнула ладонью по столу. — Это отзвук. Эхо человека в пространстве, где он был. Провал не поглощает людей бесследно — он оставляет следы. Ты слышишь их лучше других.

Ника отвернулась к окну.

— Ладно, — равнодушно сказала она.

Но холодное стекло, которым Ника отгораживалась от остальных, запотело. Соне захотелось провести по нему ладонью, чтобы через открывшийся лоскуток разглядеть, как Ника улыбается, прикусив губу.

— Подождите, — заговорил Виктор негромко, но все сразу прислушались. — Вы рассказываете нам про целую систему так называемых резонаторов. — Он смотрел на Зинаиду Альбертовну в упор. — Но при этом не объясняете: а сами вы кто?

Зинаида Альбертовна выдержала паузу.

— Я — архивариус, — сказала она наконец и развела руками.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть. — Она отвернулась к столу, начала аккуратно сворачивать одну из карт. — Хранительница знания. Не больше.

— Но кто-то же собрал все, что вы здесь храните.

Зинаида Альбертовна не ответила. Карта в ее руках превратилась в аккуратный рулончик, Соне внезапно и сильно захотелось выбежать из кабинета, найти ближайшую кондитерскую и купить бисквитный рулет с ягодным джемом.