Страница 32 из 50
– Для этого помощь нужна, – роняет он. – Причём очень серьезная. И очень небесплатная.
Он начинает размеренно, глухо постукивать пальцами по лакированному дереву стола. Этот звук бьёт по нервам.
– Это тебе не любовная драма, не бабские сопли из разряда приревновала к медсестре, Егор. Очнись. Это уже уголовка. Это подделка документов, суды, незаконные выплаты, профильные ведомства. Вскроется и полетят погоны и головы.
Во мне медленно, но неотвратимо поднимается злость.
– Амурных дел тут мало, – спокойно, без капли жалости добивает Батя. – Кто-то сидел с ней в одной лодке. Кто-то из тех, кто имеет доступ к архивам и печатям. Кто-то очень хорошо погрел на твоей смерти руки, пока Ника изображала святую простоту.
Я отвожу взгляд понимая масштаб того болота, в которое меня затащили.
Ника не просто истеричная бывшая, у которой сорвало крышу от ревности. Не просто глупая девочка с ребёнком на руках, запутавшаяся в своих обидах. Всё гораздо грязнее, масштабнее и страшнее. Она соучастница крупной аферы, где главным лотом был я. Мёртвый я.
– Я её тряханул тогда, – продолжает Гордей своим глухим басом. – По-свойски спросил, откуда дровишки, и кто этот её новый благодетель.
– И? Сдала все явки и пароли? – усмехаюсь невесело.
– Сто раз. Огрызалась, – Гордей криво хмыкает, делая глоток коньяка. – Визжала про память о тебе, про то, что я не имею права считать её деньги и лезть в её постель. Священную корову из себя строила.
Качаю головой. Да. Это очень на неё похоже. Лучшая защита — это нападение, желательно с привлечением слез и криков о святом материнстве. В этом Нике равных не было.
– Но сейчас… – Комбат ставит бокал на стол. – Сейчас, Егор, она вообще берега попутала. От безнаказанности и страха всё потерять. Потому что когда ты вернулся, живой, что нормальный человек, который совершил ошибку, делает? – спрашивает Гордей. – Идёт к командиру. Идёт к тебе. Падает на колени, честно всё рассказывает, просит прощения. Помогает разгребать это дерьмо, ищет выходы, чтобы и волки сыты, и тебя под статью не подвести. Логично?
Киваю. Потому что да. Именно так поступает тот, кто хотя бы каплю тебя уважал или любил.
– А она что делает? Она давит. Манипулирует тобой через девчонку. Твою женщину, которая тебя с того света вытащила, кошмарит исподтишка, шлёт ей грязь, ломает ей жизнь. Тебя шантажирует трибуналом, сука... Она ведь не тебя спасает, Егор. И не Аньку. Она свою шкуру прикрывает. Потому что если ты сейчас официально воскреснешь без её условий, то её саму потащат на допросы. Ей нужен ручной Егор.
У меня внутри всё леденеет при мысли о Наде.
Перед глазами с пугающей четкостью встает картина экрана, вспыхивающего от очередного сообщения. Одно фото. Второе. Торжествующие подписи Ники. А Надя одна. Совсем одна всё это читала, смотрела. Задыхалась от этой грязи. Переживала это один на один с собой, пока я…
Чёрт. Пока я играл в благородство. Пока я, как трусливый страус, прятал голову. Я оставил её без защиты перед профессиональной стервой, которая била наотмашь, без промаха.
– Поэтому в стороне я оставаться не собираюсь, – спокойно ставит точку Гордей. – Я тебе человека нормального посоветую. Своего, из ведомственных. Он эти схемы с посмертными выплатами как орехи щелкает. Не этих гражданских клоунов-адвокатов, у которых ты до этого пороги обивал и деньги им носил за воздух.
– Спасибо, Гордей Владимирович.
– Рано благодаришь, Горин. Цыплят по осени считают, а у тебя пока из цыплят, только долги. А с Никой тебе давно пора поговорить открыто. Начистоту.
Я весь подбираюсь, плечи невольно каменеют.
– Я уже пробовал. Пытался, но...
– Нет, – качает он головой, и на его губах змеится безрадостная усмешка. – Не так ты с ней пробовал. Ты всё ещё пытаешься быть хорошим, Егор. Пытаешься остаться чистеньким в грязной канаве.
Ну, да. Пытался. До последнего цеплялся за это дурацкое, выпестованное в детдоме представление о правильном мужике. Ради Аньки, чтобы мелкая не видела отца монстром. Ради какого-то цивилизованного, нормального выхода из этого тупика, чтобы разойтись по-человечески, без судов и криков.
– А с ней по-хорошему нельзя, – без капли сомнения режет Гордей. – С такими, как Ника, человеческий язык не работает. Они твою вежливость, твое терпение и твое ради ребенка воспринимают исключительно как слабость. Как зеленый свет для того, чтобы затянуть удавку еще туже и сесть тебе на шею с ногами.
Он ставит свой стакан на стол.
– Поэтому разговаривать с ней надо на её же языке. На языке силы, фактов и статьи Уголовного кодекса. Ты должен прийти и не оправдываться, а предъявить ей счет. Показать, что ты знаешь про её махинации, про её мужиков, про её липовые справки. Обрубить ей кислород так, чтобы она дышать боялась в твою сторону, а не условия ставила. Иначе, – спокойно заканчивает он, – в дураках останешься именно ты. В долгах, с Никой и Анькой на шее, а Надя твоя… Надя просто найдет себе того, кто ради нее готов на всё, а не сопли жевать перед бывшей. Думай, Горин. Время идет.