Любимая женщина офицера

– Что это изменит? Появится вторая полоска и что? Мир перестанет рушиться? Егор телепортируется из своего парка с Никой сюда? Или мне станет легче от осознания, что я влипла по самую макушку?

Она резко подаётся вперёд, едва не опрокидывая чай.

– Надя, тебе надо ехать к нему. Сейчас же. Прямо завтра на первый поезд.

Я поднимаю на неё взгляд.

– Зачем?

– Как зачем? – она разводит руками, искренне не понимая моего оцепенения. – Сказать! Поставить перед фактом. Он должен знать. Разбираться надо, Надь. Он же… он же не чужой.

– Что? – перебиваю я, и в моем голосе лязгает сталь. – Второго ребёнка на него повесить? Прийти и сказать: «Слушай, у тебя там дочка от прошлой жизни, а вот тебе еще один "сюрприз" от настоящей, выбирай, кто тебе дороже»?

Оля замолкает, приоткрыв рот.

– Толкаться локтями с Никой? – продолжаю я уже тише, чувствуя, как к горлу подкатывает едкая горечь. – Делить его, как последний кусок хлеба? Выбивать внимание, клянчить деньги, доказывать, что мой живот важнее её прав на него?

Я медленно качаю головой.

– Противно, Оль. Физически противно. Я не хочу быть очередным «обстоятельством», которое заставляет его оставаться.

Я отворачиваюсь к окну. Там вечер. Обычный, равнодушный апрельский вечер. Сумерки мягко ложатся на разбитые дороги, на воронки, которые уже начали зарастать первой травой. Как будто ничего не произошло. Как будто город не переходил из рук в руки, а мы не ломали свои жизни...

– Не хочу, – шепчу я.

Оля молчит долго. Потом она тихо, почти вкрадчиво спрашивает:

– И что ты будешь делать?

Я пожимаю плечами. План созрел сам собой, без моего участия, просто вырос из безнадеги.

– К бабушке поеду.

– Сейчас? Когда дороги только-только открыли?

– Угу. Не успела тогда. До окружения. Сначала работа держала, потом страх, потом… – я осекаюсь, – потом Егор. А теперь… не хочу здесь оставаться.

Я медленно оглядываюсь. Всё знакомое. Всё родное до боли. И всё… про него. Каждый сантиметр этого пространства пропитан его запахом, его голосом, тем, как он сидел на этом самом стуле и обещал, что всё будет хорошо.

– Тут всё напоминает, – тихо говорю я, чувствуя, как сердце сжимается в спазме. – О нём. О нас. О том коротком времени, когда я была дурой и верила, что беда может подарить что-то чистое. О том, что было и чего никогда больше не будет. А там… там я хоть выдохнуть смогу.

Оля смотрит на меня внимательно, в её глазах я вижу невысказанный вопрос.

– А ребёнок, Надь? Что ты с ним там делать будешь?

Я закрываю глаза на секунду, представляя бескрайние поля и тишину, в которой не слышно моторов БТРов.

– Там и решу.

Я открываю глаза и смотрю на подругу.

– В конце концов, мне головой надо было думать раньше. А не уши развешивать и в сказки про вечную любовь верить. Сама виновата.

Оля морщится, как от зубной боли.

– Не начинай, Надя. Не смей себя винить.

– А что не так? – спокойно спрашиваю я, и этот спокойный тон пугает меня саму. – Чем я теперь от Ники отличаюсь? Она родила, чтобы привязать, или просто так вышло, неважно. Но теперь я встаю в ту же очередь. Если я сейчас поеду к нему и выложу эту беременность как последний аргумент… это что будет, Оль?

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Это будет то же самое. Манипуляция. Шантаж. Только с другой стороны. Я не хочу, чтобы он возвращался потому, что «надо». Хотел бы… – шепчу я, и голос срывается, – если бы хоть на долю секунды хотел вернуться к нам, то уже приехал бы. Или хотя бы позвонил. Сеть ловят даже в лесу, если очень нужно.

И от этих слов, произнесенных вслух, становится окончательно, беспощадно ясно: ждать больше нечего.

Мой мужчина остался в той воронке на перекрестке, а тот, кто гуляет в парке с Никой, — мне чужой.