Любимая женщина офицера

Глава 7.

Я смотрю на Нику, и внутри меня разверзается какая-то ледяная, не поддающаяся логике пустота.

Категорически отказываюсь понимать, на клеточном уровне, как можно так обыденно, почти с легким налетом скуки говорить о смерти человека, которого ты когда-то пускала в свою постель.

Как можно произнести это чудовищное «Я тебя похоронила» и даже не сбиться? Не споткнуться на согласных, не почувствовать, как горло перехватывает спазм?

В её мире это, кажется, произошло так же просто, как выбрасывают старый, вышедший из моды вещи. Вычеркнуть живого, дышащего человека из бытия. Словно Егор — это не живой человек, а просто измятый лист казенной бумаги. Строчка в реестре. Раз и готово. Человека нет, зато есть пособие и статус.

В груди поднимается что-то горькое, удушающее, как дым на пожарище.

Потому что я-то помню.

Я помню каждую секунду того ада, когда он действительно умирал. Я помню запах его крови...

Пока она обивала пороги судов, выбивая себе право на вдовство, я вытаскивала его с того света. Умоляла его остаться, когда врачи уже отводили глаза...

Наш городок на самой кромке границы всегда казался мне кусочком прошлой эпохи. Он был маленьким, каким-то пронзительно чистым и до нелепости светлым.

У подъездов цвели аккуратные клумбы, а на скамейках по вечерам вели свои бесконечные беседы бабушки.

Уютное и тихое место. Где по утрам воздух был густым и сладким от запаха свежего хлеба из угловой пекарни, а днем улицы принадлежали детям, которые с азартным криком гоняли на велосипедах, не зная, что такое страх.

Тут… раньше было по-настоящему спокойно. И это спокойствие казалось вечным.

А потом пришла беда.

Она не ворвалась с грохотом, не обрушилась лавиной. Она подползала серой, липкой изморозью. Медленно. Вкрадчиво.

Сначала это были лишь новости, которые шепотом передавали в очередях, испуганно оглядываясь.

Потом пришли редкие, сухие щелчки выстрелов где-то там, за горизонтом, которые поначалу принимали за грозу или петарды.

А затем город заполнили колонны военной техники, тяжелые и серые, пропахшие соляркой и металлом. Солдаты как-то незаметно стали частью нашей изломанной повседневности.

Они были повсюду, вплетаясь в мирный пейзаж чужеродным камуфляжным узором. На рыночной площади, у закрывающихся магазинов, в сквере. И, конечно, у нас в приёмном покое.

Они приходили, уходили и снова возвращались. Я видела их усталые глаза, смотрящие куда-то вдаль и сердце кровью обливалось.

И, как ни странно, от этого присутствия становилось спокойнее. Глупо, наверное, почти по-детски наивно. Но пока по нашим улицам ходили наши солдатики, казалось, что они — живой щит, что ситуация всё ещё под чьим-то контролем.

Нам отчаянно хотелось верить, что всё самое страшное заперто где-то там, за невидимой чертой, и оно никогда не переступит порог нашего дома. Не случится с нами.

Эта иллюзия безопасности была хрупкой, но мы держались за неё до последнего. До той самой секунды, пока не наступило то утро, перечеркнувшее всё «до»...

Я проснулась не от солнца, которое обычно мягко пробивалось сквозь шторы, и не от привычного писка будильника.

Я проснулась от звука, который не имел ничего общего с мирной жизнью. Глухой, утробный, тяжелый удар, от которого всё внутри, до самого последнего нервного окончания, сжалось в ледяной узел.

Сначала сознание отказывалось верить.

Я села на кровати, вглядываясь в предрассветные сумерки, и впилась пальцами в одеяло. Тишина, наступившая после, была пугающей.

И в следующую секунду грянул второй. Ближе. Сильнее. Окна в рамах жалобно дрогнули, зазвенев стеклами, а где-то в недрах подъезда тонко и страшно закричала женщина.

И тогда до меня дошло.

Короткое, беспощадное слово: началось. Мы в окружении...

Я не помню, как натягивала одежду, как пальцы путались в пуговицах. Всё происходящее превратилось в густой, липкий туман, где существовали только инстинкты.

Звук. Непрекращающийся гул. Хаотичные крики за стеной.

И сердце, которое колотилось о ребра так неистово, будто пыталось пробить грудную клетку и сбежать от этого ужаса.

Улица... она больше не была нашей уютной, знакомой. Она была разорванной. Воздух стал плотным, горьким, пропитанным едкой гарью и металлическим привкусом страха.

Люди бежали, не разбирая дороги: кто-то истошно звал близких, кто-то падал, захлебываясь рыданиями, а кто-то застыл соляным столбом, глядя в пустоту остекленевшими глазами.

Я же бежала в больницу.

Не потому, что была смелой, а потому, что там — мои.

Там операционные, там раненые, там всё, что я умею. Если не я — то кто?

Петляла между брошенными машинами, как затравленный заяц, нелепо прикрывая голову руками, словно эти тонкие пальцы могли защитить от летящего металла.

В ушах стоял свист.

Где-то совсем рядом рвануло так, что ударная волна толкнула в спину. Я пригнулась, почти коснувшись коленями земли, поднялась и рванула дальше.

И вдруг холодный пот по спине.

Дрон.

Он висел впереди, низко, над самой дорогой, поблескивая хищным глазом камеры.

Слишком низко.

Я замерла на долю секунды, и этого мига хватило, чтобы осознать, что дальше нельзя. Открытое пространство. И означало оно только смерть.

Я метнулась в сторону и буквально нырнула под стоящую у обочины «Газель». Колени обожгло болью об асфальт, ладони содрались в кровь, но я только сжалась в комок, зажмурилась и шептала, как молитву: «Только не сюда… Господи, только не сюда…»

Раз. Два. Три...

Секунды растягивались в вечность.

И вдруг автоматная очередь. Короткая, четкая. Совсем рядом.

Я открыла глаза и увидела их. Наших солдатиков.

Парни в камуфляже двигались быстро, собранно, пугающе спокойно в этом аду. Они сбили эту механическую птицу, и дрон с сухим треском рухнул где-то за соседней машиной. Погремел взрыв, но никого не задело.

Мужчины двигались перебежками, слаженно, как единый механизм.

Зачищали улицу, оттесняя соперника. Для них это была работа. Тяжелая, грязная, но работа.

И глядя на их спины, на то, как уверенно они держат оружие, я почувствовала, как во мне что-то щелкнуло. Страх не исчез, но он стал управляемым. Можно. Надо бежать. К своим.

Я выдохнула, собирая волю в кулак, и уже приготовилась вылезти из-под машины, чтобы добежать оставшиеся два квартала, как вдруг…

Свет. Невыносимо яркий, ослепляющий. Грохот, от которого, казалось, лопнули барабанные перепонки. Удар.