Свадебные люди

— Ты расстраиваешься из-за какой-нибудь ничтожной мелочи, — говорит Джим. — А Гэри глубоко дышит и говорит: «Хорошо, хорошо, сейчас всё исправим». Потом он всё исправляет, и тебе становится легче — до завтра, когда найдётся новый пустяк, из-за которого можно устроить истерику.

— Это не пустяк, — говорит Лайла.

— Это лимонная штука! На ложке! — говорит Джим. — Да какая разница?

— Мне есть разница! — кричит Лайла. — Мне есть! Что плохого в том, что мне не всё равно? Что плохого в желании, чтобы всё сделали как надо? Так и осуществляют большие мечты, Джим. Так и строят настоящие гидросамолёты. Заказываешь все детали и следишь, чтобы прислали именно то, что нужно, потому что, если не хватает хоть одной детали, гидросамолёт не работает!

— При чём тут мой гидросамолёт? — спрашивает Джим.

— Да нет у тебя никакого гидросамолёта! — говорит Лайла. — Два года ты говоришь так, будто он у тебя есть, а его нет! Ты даже каркас не заказал! Потому что ни к чему не относишься серьёзно, даже к собственным мечтам. Только сидишь и болтаешь обо всём дерьме, которым никогда не займёшься, и обо всех, кого здесь нет. Мне жаль, что твоя сестра умерла, но тебе правда пора жить дальше и начать строить свой гидросамолёт! Всем вам пора.

Семья смотрит на Лайлу с лёгким ошеломлением.

— Это утомительно, — говорит Джим. — Я устал.

— От чего именно?

— От твоих вечных истерик, — говорит Джим. — От того, что ты на всех орёшь. А Гэри просто стоит. Посмотри на него. Просто стоит.

Все смотрят на Гэри, и он откашливается. Но ничего не говорит. Просто продолжает стоять.

— Вы оба лучше, чем ведёте себя сейчас, — говорит Джим.

Вдали гремит ещё один залп. «Спокойной ночи», — говорит Джим и уходит, словно вот она, настоящая речь, которую он всю неделю сочинял у себя в голове. Весь год.

Фиби почти ждёт, что Лайла крикнет Джиму вслед, но та молчит, словно уже пытается стать лучше.

— А вы знали, что креветки съедают себя изнутри? — спрашивает Джус с бокалом вина в руке.

— Ты пьёшь? — спрашивает Гэри.

Марла поднимает руку.

— Я разберусь, — говорит она.

— Джус, — говорит Гэри. — Почему ты пьёшь?

— Я разберусь, — говорит Марла. — Иди на Клифф-Уок, посмотри фейерверк с невестой. Это приказ.

Лайла и Гэри беспомощно переглядываются, словно понятия не имеют, как теперь можно радоваться фейерверку. Но уходят, а Оливер выглядит встревоженным, будто только что понял: со взрослыми в его жизни что-то глубоко не так. Фиби помнит, как в детстве чувствовала то же самое, глядя, как отец провожает женщину до двери после ужина. Никогда не предлагает остаться. После её матери никого не впускает в свою жизнь. Он прощался с женщиной, кем бы она ни была, а Фиби чувствовала, что он совершает ошибку; чувствовала, что иногда ничего не делать — самая большая ошибка из всех.

Но Оливер всего лишь показывает на портрет обнажённой матери Лайлы.

— Это вы? — спрашивает он Патришу.

— Я, — говорит Патриша.

А взрывается Джус — прямо на стол. Повсюду красная рвота.

— Боже мой, — говорит Марла, прижав ладонь ко лбу.

Марла смотрит на Фиби.

— Простите, я просто не могу, — говорит Марла и впервые с приезда мужа берёт его за руку. — Меня саму рвёт от рвоты.

Фиби обнимает Джус за плечи, словно укрывая крылом, и та молча идёт с ней до самого лифта.

— Мне так жаль, — говорит Джус.

— Знаю, — говорит Фиби.

— То есть мне так грустно.

— Знаю.

— Я скучаю по маме.

— Знаю.

— Хочу, чтобы она была здесь.

— Знаю.

Фиби чувствует, что ничем не может помочь. Наверное, матери часто это чувствуют. Бессилие прилагается. Поэтому она делает что может: приводит Джус в номер, где та живёт с Гэри. Но у двери Джус начинает плакать.

— Я не хочу в папин номер, — говорит Джус, и кажется, вот-вот начнёт задыхаться. Как чуть не случилось тогда на причале. — Я просто хочу к маме.

Плач Джус отзывается у Фиби в самой глубине сердца — как её собственный.

— Пойдём ко мне, — предлагает Фиби.

В номере Фиби приносит ей стакан воды. Снимает с неё золотые туфли. Укрывает одеялом. Садится на край кровати и думает: чёрт возьми, я была бы хорошей матерью. И гладит Джус по волосам.

— Мне очень жаль, что твоей мамы больше нет, — говорит Фиби. — Но это не значит, что ты одна.

Джус плачет, сворачивается калачиком, натягивает одеяло до подбородка. Фиби надеется, что Лайла освоится в роли матери. Надеется, что станет хотя бы чем-то вроде сводной сестры. Что они сблизятся за дурацкими фильмами и печеньем по ночам.

— У тебя всё будет хорошо, — говорит Фиби. — Знаю, сейчас ты не веришь. Но будет.

— Но откуда ты знаешь?

— Потому что у меня тоже не было мамы, — говорит она. — И со мной всё хорошо.

— С тобой всё хорошо?

— Со мной всё хорошо, — говорит Фиби, и чувствует, что это правда. Со мной всё хорошо. Я жива. Я здесь.

Когда Джус засыпает, Фиби смотрит в телефон. Три пропущенных от мужа. Он потерял над собой контроль, думает она. Начинает слушать первое сообщение, но тут стучат в дверь.

— Я не мог просто сидеть и смотреть фейерверк, — говорит Гэри. — Джус в порядке?

— Теперь в порядке, — успокаивает его Фиби.

— То есть понятно, что не в порядке, — говорит Гэри.

— Ей тяжело.

Он садится на маленький диван.

— Я всё думал, что в какой-то момент ей станет легче. Что за время помолвки всё, может быть, встанет на свои места. Думал, если я снова женюсь, нам будет лучше.

За окном грохочет фейерверк, но Джус даже не шевелится.

— Похоже, она здорово напилась, — говорит Гэри.

Они смотрят на зелёные, красные и синие вспышки в небе.

— Джим был прав, — говорит Фиби. — На фейерверк не опоздаешь.

— Джим часто бывает прав. — Он вздыхает. — Жизнь никогда не бывает такой, какой ты её представлял, да?

— Нет, — говорит она. — Эта неделя была очень неожиданной.

Он смотрит на неё.

— Вас я уж точно не ожидал встретить.

— А я — никого из вас. Ничего этого.

— Фиби, — говорит Гэри, словно собирается вернуться к их прежнему разговору. — По-моему, я совершаю ужасную ошибку.

Но тут в дверь снова стучат. Она слышит, как муж очень громко спрашивает:

— Фиби, ты там?