Свадебные люди

— Раньше мы умели веселиться. Однажды не ложились всю ночь и посмотрели все три части «Крёстного отца». Придумывали тематические коктейли, например, ко Дню президентов. И всё было прекрасно. Правда прекрасно. Но жизнь странная: всё время думаешь, что вот это сделает тебя счастливым. А потом получаешь это и, может быть, уже не так счастлив, как представлялось, потому что каждый день всё равно остаётся просто днём. Счастье будто становится таким огромным, что тебе остаётся только жить внутри него, и в конце концов ты уже не видишь его и не чувствуешь. Тогда сосредотачиваешься на чём-нибудь другом: хочешь ребёнка. Потом ребёнок появляется, и это счастье такое огромное, что словно перестаёт ощущаться. Становится просто воздухом вокруг.

Пока, конечно, не исчезнет. Пока ты не похоронишь жену или не разведёшься с мужем — а дальше что? Что делать? Начинать сначала? Устремляться к чему-то новому, что уж точно сделает тебя счастливым? Сколько раз за жизнь человек это проделывает? Может, это и есть жизнь?

— У нас была целая жизнь, — говорит он. — И вся эта жизнь… исчезла. Нелепо, что я должен просто это пережить.

— Не знаю, должны ли, — говорит она.

— Но я должен, — говорит он. — Я не могу так дальше.

— Как?

— После смерти жены наступила такая тишина, — говорит он. — Сложился обычный распорядок, не совсем жизнь, но очень на неё похожий. Я мог прожить день, если сосредотачивался на самых простых делах. Больше всего любил просто чистить картошку к ужину. Клянусь, пока я её чистил, мне было нормально. Но тогда, в джакузи, вы спросили, когда мне стало лучше. На это трудно ответить: я вообще не уверен, что мне лучше. По-моему, я с тех пор так и застрял в этом нейтральном состоянии. Где всё… нормально.

Он говорит, что здесь ему страннее, чем он ожидал.

— Все смотрят на меня и говорят: «Поздравляем, ты, наверное, так счастлив», — говорит он.

— Почему это странно?

— Не уверен, что ещё умею чувствовать счастье, — говорит он. — С тех пор как умерла Венди, я почти не думаю о том, что сделает счастливым меня. Будто в какой-то момент решил: я уже никогда не смогу быть счастлив, значит, надо думать о том, что сделает счастливыми других.

Она кивает. Смотрит в окно на фейерверки.

— На самом деле поэтому я и пошёл тогда в Лайлину галерею, — говорит Гэри. — Джим очень хотел. Я отказывался: было слишком тоскливо. У меня была годовщина свадьбы. Но Джим всё настаивал, а мне хотелось его порадовать. После всего, что он для нас сделал. Не понимал, зачем именно Джиму понадобилось в художественную галерею. Наверное, он думал, что радует меня, занимает чем-то в печальный день. В общем, мы пошли.

Он ходил по галерее Лайлиной матери и злился на Джима, на себя. Знал положенные движения: кивать, всматриваться в цвета, впитывать каждый. Но ничего не чувствовал, вообще ничего, и не понимал, что это значит: с ним что-то не так или с картинами? Художественным критиком у них всегда была Венди — она решала, хорошие они или плохие, а Гэри ориентировался на цену. Если картину продают за сто тысяч долларов, наверное, хорошая.

— Но на портрете Патриши цены не было, — говорит он. — Это казалось возможностью. Испытанием. Я так долго на него смотрел и думал: хорошая это картина? Или плохая?

Когда подошла Лайла и заговорила так, словно ждала, что он заберёт картину домой, он почувствовал себя виноватым. Стала рассказывать, где её можно повесить, хотя ему даже не приходило в голову её купить.

— А через несколько дней Лайла входит ко мне в кабинет, — говорит он. — Они пришли за вторым мнением. Такое совпадение, словно нас свели не просто так. Лайла так надеялась, что и я начал надеяться.

Надежда — сильная вещь. Он смотрел на снимки колоноскопии старика, видел опухоль, но ему казалось, что всё это, возможно, ещё поправимо.

— Я знаю, что спасаю жизни, но я их ещё и разрушаю. Скажу несколько слов — и смотрю, как человек превращается в кого-то совершенно другого. Я не понимал этого, пока один врач не сделал это со мной и Венди, — говорит он. — Поэтому предложил ещё один курс химиотерапии. Сказал, что это может помочь. Или хотя бы, возможно, продлить ему жизнь на несколько лет. Они были так счастливы. Господи, как мне понравилось это чувство. Такой подъём. Хотелось ещё. Хотелось снова сделать её счастливой. И я вернулся в галерею и купил картину.

— По крайней мере, попытался, — говорит он. — Но она настояла, чтобы я взял её бесплатно. В подарок за заботу об отце.

Привезти картину домой было приятно. Повесить в ванной, как советовала Лайла. Казалось, это первое, что он сделал после смерти жены. Маленький шаг обратно в мир, добрый жест, борьба с энтропией, возможность побыть человеком для другого человека. Но прежде всего это было решение сказать: я не знаю, хорошая эта картина или плохая, но, по-моему, в ней есть смысл.

— Ведь в этом смысл искусства, правда? — спрашивает Гэри. — Художники смотрят на мир и видят возможность создавать смысл. Венди всегда всматривалась в свои страдания, пыталась что-то в них увидеть. Даже в конце, когда умирала. Наверное, поэтому я всегда завидовал художникам. Каждый день я смотрю в толстую кишку и вижу либо… смерть, либо дерьмо, — говорит Гэри. — Я полагался на Венди: она видела за меня что-то другое, более красивое.

Он откидывается назад.

— Честно говоря, приятно слышать, как вы говорите об искусстве, — говорит Фиби. — Я в последнее время в нём немного разочаровалась.

Она рассказывает, как в последнее время её тревожит мысль: может, она всегда читала книги лишь ради тех чувств, которые они дарили ей в конце? И она не уверена, чем это отличается от чтения порнографии.

— Разве не вы говорили, что вас восхищают такие люди? — спрашивает Гэри. — Те, кто готов прочитать четыреста страниц, только чтобы кончить?

— А, вы о таких, как вы? — спрашивает она, и он улыбается.

— По-моему, это поразительно, — говорит Гэри. — Сколько мы готовы сделать, только чтобы что-то почувствовать. Не знаю ничего более человеческого.

Фиби согласна. Она чувствует к нему такую нежность, но не знает, как об этом сказать, и говорит:

— Мне не хватало таких разговоров.

Она любит глубокие, извилистые разговоры, то поднимающиеся, то опускающиеся, — особенно посреди ночи, когда всем полагается спать. Забыла, как разговоры, по-настоящему хорошие, могут преображать её, словно дерево. Иногда оголять, иногда делать пышнее.