Свадебные люди

Фиби кажется, что это правда. Что именно этого она и хочет, втайне всегда хотела. Читать книги, когда хочется читать книги. Грустить, когда грустно. Бояться, когда страшно. Злиться, когда злишься. Быть скучной, когда чувствуешь себя скучной.

— Лайла, конечно, ужасно стыдилась этой картины, — говорит Патриша. — После того как я принесла её в галерею, она неделями со мной не разговаривала. Закатывала истерики, всё повторяла: «Папа болен, а ты раздеваешься перед другим мужчиной?» Я ей и сказала: «Милая, твой отец обожает кубизм».

Она тихонько смеётся.

— Теперь-то я, конечно, знаю: Генри тоже понадобилась целая жизнь, чтобы признать правду о себе, — говорит Патриша. — Надеюсь, Лайле не потребуется столько времени.

Она поворачивается к Фиби.

— Она меня ужасно стыдится? — спрашивает Патриша. — Какой унизительный вопрос для матери.

— Она на вас злится.

Патриша снова кивает.

— С тех самых пор, как заболел Генри.

— А вы — на неё.

Эти слова застают Патришу врасплох, словно она ещё не решалась признать это вслух.

— Когда Лайла отдала картину Гэри просто так, это было пощёчиной. Не говоря уже о том, что картины Уильяма Уизерса сейчас уходят с аукциона как минимум за двадцать тысяч. Для меня она была бесценна. Она даже не продавалась, и Лайла это знала. А сказала: «Да, ты всё повторяла, что ей буквально цены нет, вот я и отдала бесплатно».

Патриша вздыхает.

— Нелегко злиться на собственное творение. Всё равно что злиться на себя.

Она боится, что сама виновата: дав Лайле всё, они не дали ей ничего. Лишили самого главного — настоящего человеческого желания. В её жизни ничего не горит. Ничего не стоит на кону.

— Девочка проливает бутылку красного вина на новенький диван — и мы просто покупаем новый. Вот так легко. Всё можно заменить. Окна в спальне, куклы Барби, у которых порой отваливались головы по непонятным мне причинам, — всё заменимо. В её мире миллион Барби. Это мир мультфильмов, где Даффи Дака могут запечь в пироге, где он может свалиться с дерева, но ни капли крови не прольётся. Отец стал первой настоящей потерей в её жизни. Что же ей оставалось, кроме как немедленно заменить его мужчиной, который занимается утилизацией телесных отходов?

Она допивает коктейль.

— В общем, теперь ничего не поделаешь. Прошлое — как «Большой конь». А «Большого коня» ведь не исправишь, правда? Конечно, кому не хочется дорисовать остальную лошадь, а может, и небо вокруг? Но сколько тогда стоила бы картина? Ровным счётом ничего. Так что всё остаётся как есть. Несовершенным, незаконченным. Навсегда. Нам остаётся только двигаться дальше, назвать это шедевром, пусть даже это не шедевр, и приняться за новую чёртову картину.

— Наверное, я не представляла, что вот так чувствуешь себя с возрастом, — признаётся Фиби. Старение она всегда представляла сужающейся улицей: идёшь — и становится всё темнее. Твоя личность, всё, из чего ты состоишь, словно застывает в бетоне. — Но ведь всё не так?

Патриша качает головой.

— Памела, тут всё дело в том, чтобы двигаться дальше. Прощаться с той, какой себя считала, с той, какой думала стать. Позвольте продемонстрировать.

Она встаёт, открывает пакет с одеждой. Поднимает свитер к свету.

— Генри всё хотел сделать из меня любительницу пайеток. Но теперь его нет, и я наконец могу признать: я не любительница пайеток. Так что прощайте.

Она бросает кофту Фиби на колени.

— Если уж начистоту, я тоже не любительница пайеток, — говорит Фиби. — На один день было забавно.

— На целую жизнь было забавно, — говорит Патриша. — Но теперь я ношу лён и пью днём, и пусть. С каких пор день стал таким длинным? Господи, пусть уже наступит вечер, а?