Свадебные люди

Глава 14

Перед девичником Фиби идёт вернуть одежду матери Лайлы. Стучит в дверь номера «Ворон».

— Спасибо, что одолжили мне вещи, — говорит она и протягивает пакет.

Патриша стоит с коктейлем в руке и смотрит удивлённо, словно мысленно уже простилась с этим нарядом и не может понять, как он оказался здесь, воскрес из мёртвых.

— Просто положите туда, — говорит Патриша, указывая на мраморный столик с фигурками воронов, словно именно там положено находиться всему мёртвому. Фиби ставит пакет рядом с воронами: все они повёрнуты к стене, будто в наказание.

Хватает одного взгляда, чтобы понять: вороны здесь повсюду. Один нарисован прямо над кроватью, другой устроился под абажуром лампы на тумбочке. Рядом Фиби видит две книги: «Как стать себе лучшим другом» и «Мы умираем в одиночестве».

Патриша поворачивается к своему прежнему месту — вроде бы знак, что Фиби пора уходить, но Фиби почему-то хочется остаться. Может, эта женщина и умрёт в одиночестве, но пить в одиночестве она не обязана.

— Можно выпить с вами? — спрашивает Фиби.

— Вы хотите выпить со мной? — Патриша в равной мере озадачена и обрадована, словно вдруг повалил снег. — Обычно Лайлины подружки не знают, как поскорее от меня сбежать. Боятся бедных старых вдов, как чумы.

Патриша достаёт для Фиби бокал и открывает холодильник с напитками.

— Я сегодня была у вашей галереи, — говорит Фиби. — То есть заглянула в витрину.

— Мы тридцать лет собирали эту коллекцию, — говорит Патриша.

— Должно быть, впечатляет.

— Сначала собирали только живых художников. А потом состарились, и некоторые из наших живых художников, ну, умерли, и мы начали осваивать мёртвых. Это открыло перед нами большие возможности.

Теперь у них огромная коллекция работ художников школы реки Гудзон, не говоря уже об одном Уорхоле.

— У вас есть Уорхол?

— Честное слово, надо подарить его отелю. Будет хоть что-то приличное на стенах, — говорит Патриша и смотрит на картину над кроватью. — Скажите мне, профессор, это ведь картина о смерти, не так ли?

Фиби смотрит на изображение ворона, сидящего на засохшем кружочке апельсина.

— Несомненно, картина о смерти, — говорит она.

— Спасибо, — говорит Патриша. — Наконец-то хоть у кого-то есть здравый смысл. Лайла отказывается это признавать — ничего удивительного. Я понимаю, отель пытается соблюсти историческую достоверность, привнести викторианскую мрачность, но обязательно вешать это прямо над кроватью пожилой женщины? Мне и без птицы смерти над головой трудно заснуть.

Патриша поднимает жёлтую бутылку.

— Я сомневалась насчёт этой смеси — острой маргариты с бузиной и гибискусом, — говорит она. — Коктейли с такими длинными названиями вызывают у меня глубокое подозрение. Но вкусно.

Патриша наливает ей бокал.

— Наверняка Лайла уже наговорила вам всякого о том, что я пью среди дня, хотя я всё объясняю: пить днём мне посоветовал врач. Вечером я просто больше не могу. Всего два бокала вина за ужином — и уже ни за что не заснуть.

Фиби берёт бокал и отпивает.

— Вкусно, — говорит она. — Остро.

Но Патриша не слушает.

— Да и чем, по её мнению, я должна тут заниматься целыми днями? Говорит, нельзя прийти с мужчиной на свадьбу собственной дочери. Нельзя произнести речь. Нельзя пить днём. Нельзя пойти на девичник. Я должна просто сидеть здесь без дела. Как Рапунцель. Только похищать меня никто не хочет. И волосы ниже ушей не отрастали с тех пор, как президентом был Буш-старший.

Фиби смеётся.

— Скажите мне, подруга Лайлы, о которой я почти ничего не знаю: почему я не знала вас до этой недели?

— Я не местная, — говорит Фиби.

— Но чтобы даже не слышать о вас, — говорит Патриша. — Самая близкая Лайлина подруга на свете, а мне ни слова? Вот так мы и живём, Памела.

— Вообще-то Фиби.

— Видите? Я даже имени вашего, чёрт побери, не знаю. С тех пор как умер отец, Лайла словно застегнулась на все пуговицы, отгородилась от меня. А раньше рассказывала мне о себе. До болезни отца мы были, можно сказать, подругами. Не то чтобы я верила во всё это «мать и дочь — лучшие подруги». Откровенно говоря, это противоестественно. Но я по ней скучаю. По настоящей Лайле, которая сидела у меня на кровати и болтала без умолку. Вы знаете, какая Лайла на самом деле болтушка?

— Вообще-то да, — говорит Фиби.

— Господи, маленькая она была ещё хуже. Сплошной поток сознания. Всё равно что жить с маленьким романом Сэлинджера. Когда у неё выпадали зубы, я знала все жуткие подробности. Когда начались месячные, она первой сказала мне. После школьного консультанта, но тут уж ничего не поделаешь. Всё случилось у него в кресле — довольно странно, как я сейчас понимаю.

Патриша отпивает из бокала.

— Подождите, к Лайле ведь не приставал школьный консультант? — спрашивает она. — Он не поэтому здесь?

— Нет-нет, не приставал. Если бы приставал, вряд ли был бы здесь, понимаете?

— Какое облегчение, — говорит Патриша. — Нелегко растить дочь, которую всегда тянуло к мужчинам намного старше. В девять лет она влюбилась в своего шестидесятилетнего учителя музыки. Я единственная из знакомых мне матерей, которой пришлось заставить собственного ребёнка бросить фортепиано. И можете не говорить: я знаю, во всём виновата сама. Я, как совсем недавно выразилась Лайла, задала тон.

— Генри был намного старше вас? — спрашивает Фиби.

— На пятнадцать лет, — говорит Патриша. — Я встретила его в двадцать шесть. Господи, совсем ребёнок. Понятия не имела, что делаю, кроме того, что медленно свожу с ума мать. Это было ясно. После помолвки она сказала: «Дочь Пола Уинтропа не выйдет за католика, который называет себя Мусорным королём Род-Айленда».

— Генри сам себя так называл?