Страница 57 из 73
Разница чувствовалась ладонью. Середина была холоднее и тяжелее.
— На вес это как? — спросил я.
— По одной влаге номер не назову. В записи она будет отдельно.
— Везли под мешками?
— В дождь везли.
— Это ладно. Это не главное.
Засорённость. Он вытряхнул сноп над столом, и на стол легло то, что там было: сухая трава со стлища, костра, комок земли с кочки.
— Это низина? — он не спрашивал, он называл.
— Низина.
— Заметно. — Он подобрал комок земли и растёр его между пальцами. — С пожни столько не берут. С пожни берут траву, а земля остаётся на пожне. У вас она в снопе.
Потом собрал ссыпанное в горсть, прикинул её на ладони и что-то пометил.
— Сор можно вычистить. Это ещё не беда.
Пригодность и отделяемость он показывал вместе и показывал дольше всего.
Взял горсть от комля, промял, потянул. Волокно пошло — длинной ровной прядью, чистое, светлое, и он положил его на стол отдельно.
Потом взял горсть из того же снопа, но от вершины.
Промял, потянул — и волокно сошло клочьями. Он собрал их в щепоть и положил рядом с первой прядью, и разница была такая, что объяснять её не требовалось.
— Вот, — сказал он. — Один сноп.
— Понимаю, — сказал я.
— Не уверен, что понимаете. — Он ничего не вложил в эти слова, ни укора, ни превосходства; он просто продолжал работать. — Сор можно вычистить. Влагу досушить. А это я никуда не дену. Это не грязь и не вода. Это в одном снопе две разные тресты, и разделить их можно только руками и по одной горсти, чего ни один завод делать не станет.
— А если пересушить?
— Пересушить можно. Только вершина у вас не сырая. Вершина у вас перестояла. Её хоть суши, хоть мочи — она уже села.
— А если перетрепать?
— Перетрепать — это на заводе. И на заводе её пустят в одну кудель со всем прочим, и волокно с неё пойдёт коротким, и номера ей от этого не прибавится.
Он сложил обе пробы и впервые за всё утро посмотрел на меня.
— Кто назначал подъём?
Груня стояла в трёх шагах.
За всю приёмку она не подала голоса — ни когда остановили разгрузку, ни когда назвали номер, ни когда я просил повторить, ни теперь. Она стояла, сложив руки, и смотрела на разобранную пробу.
— Я, — сказал я, и Чернов записал это, не переспрашивая.
И вот тут, глядя, как он это записывает, я и увидел собственный сентябрь целиком.
Двадцать седьмого числа мне принесли две горсти. Одну сверху, одну снизу. С одной волокно сошло длинной прядью, с другой не сошло вовсе. Мне показали ровно то, что сейчас лежало на столе у приёмщика, показали за пять дней до подъёма и за две недели до этой поездки, и попросили поднять половину.
Я отказал. Дважды.
И довод у меня был про то, что партия — это одна строка.
Строка получилась одна. Вот она, в акте: ноль семьдесят пять.
Первые одиннадцать подвод разгружали до четырёх: каждую на весы, каждую под навес, каждую обратно на весы порожней. Клавдия Никитична приехала с первым обозом и осталась у весов. Весовщик называл, она писала и всякий раз повторяла число вслух, прежде чем поставить.
Возчики вернулись в Кулиги в девятом часу. Вторые одиннадцать возов за день уже загрузили те, кто оставался в хозяйстве. Во вторник в шестом часу те же одиннадцать возчиков повели второй обоз. К полудню они были у пункта; к четырём партия целиком лежала под навесом.
Итоговую запись по партии Чернов свёл сам и показал мне до того, как подписал.
— Проверять будете?
— Буду.
Он подождал, пока я проверю, и не выказал при этом ни нетерпения, ни удовольствия.
Акт повторной пробы подписали втроём: Чернов, я и возчик, при котором брали пробу. Груня подписывать отказалась и сказала на это одно слово: «Не моё».
Домой я вернулся тринадцатого к вечеру.
Квитанцию выписали в тот же день. Восемь тысяч четыреста восемьдесят рублей.
По дороге назад я репетировал, как скажу это правлению, и придумал три захода, и все три начинались с погоды. Ни один я не использовал. На заседании пятнадцатого я прочитал акт целиком, включая обе пробы и включая строку о том, кто назначал подъём, и после этого сказал две фразы: что причина неоднородности — моё решение от двадцать седьмого сентября и что предупреждение было и было записано в книге звена.
Лыков спросил, кто предупреждал. Я назвал.
Больше вопросов не было, и это оказалось хуже вопросов.
Я к тому вечеру уже успел про себя перебрать все оправдания, какие в этом деле бывают, и ни одно не выдержало и минуты. Дождь? Дождь был у всех, и никольские сдали на единицу. Место? Место выбирал не я один, и оно записано с именами, и Груня свою половину этого решения не отрицала ни разу. Слабый всход в июне? Слабый всход даёт слабое волокно, но не даёт того, что показал Чернов в разобранной пробе.
Это даёт одно: подъём, назначенный на всю партию разом, когда половина её уже дошла.
Клавдия Никитична, когда я положил её на стол, достала апрельский производственный план — тот самый, который мы носили в банк и по которому Круглов согласился держать ссуду в рабочем графике.
По льну в нём стояло девяносто тысяч. На три партии.
Она поделила и посмотрела на меня.
— По этой выходит меньше трети от того, что считали.
— Знаю, — ответил я.
— Егор Кузьмич, если две другие пойдут так же…
— Не пойдут.
Сказал я это твёрдо, и твёрдость эта была ни на чём не основана, кроме того, что две другие лежали на Долгой пожне и на выгоне, а не в низине.
Шестнадцатого Клавдия свела то, что у нас осталось.
Восемь с половиной тысяч на месте первых двадцати пяти с лишним, которые стояли в апрельском плане. Дыра в шестнадцать с чем-то тысяч. По этому плану у нас в феврале платёж банку и в марте расчёт с людьми, и обе цифры считались от девяноста.
Платёж банку отменить нельзя.
Значит, всё, что теперь можно сделать, лежит под навесом в двух партиях.
Девятнадцатого приехал Стожаров.
Приехал он с папкой и с одним вопросом.
— По льну план сдачи у вас сколько?
Клавдия назвала цифру, не заглядывая в бумагу.
— А сдали?
— Одну партию.
Он раскрыл папку и повёл пальцем по строке.
— По району недобор. По вам недобор. — Он вёл пальцем. — Ноябрьская сводка уйдёт с этим числом.
— Две партии лежат под навесом.
— Вези.
— Не сортировано.
Стожаров поднял голову.
— Егор Кузьмич. Мне не номер нужен. Мне центнеры нужны.
— Всеволод Игнатьевич. А если не закроем?