Страница 53 из 73
Глава 19 «Стлище»
Одиннадцатого сентября мы втроём обошли три места.
Ладони за ночь не зажили. Тетрадь нёс Пестов: левой я ещё мог писать, правой — только брать горсть тресты и тут же класть.
Груня шла впереди, Пестов сзади, и Пестов всю дорогу молчал, потому что ему в этой прогулке нравиться было нечему: любое из трёх мест, на которое лягут двенадцать гектаров льна, месяц не будет ни покосом, ни выгоном.
Первое место — Долгая пожня, за средней делянкой.
Отава на ней к сентябрю поднялась низкая и ровная, вся пожня лежит по одному скату, и роса, как сказала Груня, сходит с неё разом, от края до края.
— Тут хоть слепой стели.
Второе — выгон за гумном.
Выгон суховат, и скотина за лето выбила его местами до земли, и лента там ляжет неровно: где на отаву, где на плешину.
Третье — низина под оврагом.
В низине трава была высокая и грубая, кочки, и в двух местах между кочками стояла вода, оставшаяся ещё от августовских дождей. Роса ложится там тяжело и сходит поздно, а в иные дни, по Груниным словам, не сходит вовсе.
Пестов заговорил только у третьего места, и заговорил о своём.
Долгая пожня — это второй укос, который мы в этом году и так не взяли, потому что весь сенокос уложился в четыре сухих дня. Выгон за гумном — то место, куда стадо ходит с августа и где оно ходит потому, что близко и потому, что дальше гонять некому. Положи туда лён на месяц — и стадо надо гнать за Кулиги, а это лишних две версты в один конец и лишний час пастуху утром и вечером.
— Час на тридцать один день. Считай сам.
Я посчитал. Тридцать один час.
— Никанор Ильич, а низину скотина трогает?
— Низину не трогает. Там кочка да вода.
— Значит, низину берём в любом случае.
— В любом, — согласился он и больше в разговор не входил.
— Сколько берёт Долгая?
— Двенадцать. Ну, с натяжкой четырнадцать.
Значит, одна партия. Ну, с натяжкой полторы.
Я предложил поделить пополам.
Мысль моя была простая и, как мне тогда казалось, справедливая: положить на хорошее место половину каждой партии, а вторые половины разнести по двум прочим, и тогда все три пострадают одинаково.
Груня остановилась.
— И все три выйдут пёстрые.
— Зато поровну.
— Поровну на поле — не поровну в квитанции. В прошлом году Чернов нашёл в пёстрой партии худшую горсть и по ней написал номер.
Тут я и понял, что предлагаю то же самое, от чего меня в июле отговаривал Гринберг, только с другого конца.
— Тогда как?
— Лучшее место — лучшей партии. Средняя на Долгую. Ближняя на выгон. Дальняя в низину.
Я спросил то, что должен был спросить.
— А дальняя и без того слабее всех.
— Слабее.
— Значит, ты её ещё и на худшее место кладёшь.
Груня посмотрела на низину.
— Кладу.
Объяснила она это в трёх фразах, и фразы эти я после того сентября вспоминал больше, чем мне бы хотелось.
Спасать надо там, где есть что спасать. Средняя партия при хорошей вылежке даст волокно, за которое возьмут настоящие деньги, и потерять его на кочках — значит потерять их зря. А дальняя — изреженная, ветвистая, толстая в стебле — хорошего номера не даст ни на какой пожне, и лучшее место на неё истратится впустую.
Всё это было верно.
Я согласился, и согласился не под нажимом, а потому, что не нашёл возражения. Единственное, что я сделал, — попросил Клавдию Никитичну записать в решении, кто что предложил, и записать поимённо.
Груня на это только пожала плечами.
— Пиши. Мне не жалко.
Про выгон я в тот же вечер спросил Пестова отдельно, потому что тридцать один час, названный им на меже, так и остался висеть.
— Кто гонит?
— Гнать некому. Пастух один, ему шестьдесят два.
— Значит, подпасок.
— Значит, подпасок. Мальчишка. Утром и вечером, две версты в конец.
Правление решило это двенадцатого, и решило так: подпаска ставим на месяц, пишем его в ведомость наравне, по два часа в день, и записываем, что часы эти отнесены на льняной участок, а не на животноводство.
Кузьмин спросил, зачем такая точность в мелочи.
— Затем, — сказал я, — что через год кто-нибудь станет считать, во что нам обошёлся лён, и я хочу, чтобы он нашёл там всё, включая мальчишку.
Мальчишкой пошёл Санька Мокеев. Тридцать один день, шестьдесят два часа. В октябре он их получил.
Расстилали три дня.
Одиннадцатого — среднюю на Долгую пожню. Двенадцатого — ближнюю на выгон. Тринадцатого — дальнюю в низину.
Делается это так. Сноп развязывают, берут горсть за комель, кладут на землю и ведут рукой от себя, разбирая, чтобы стебли легли в один слой и в одну сторону. Лента выходит шириной в аршин с небольшим, и толщина её — это всё: положишь толсто, низ сопреет, а верх не дойдёт.
Границы между стлищами разметили жердями, вбитыми через каждые двадцать шагов, и на каждой жерди Кузьмин выжег номер партии.
Считать ленту на глаз я не умел, и первые полдня мне казалось, что мы стелем слишком тонко и льна не хватит на всю пожню. Хватило ровно. Груня развела людей так, что каждая пара шла своей полосой от края и вела её до конца, и полосы эти сходились без просветов и без нахлёста, а каким счётом она это рассчитала, я не понял ни в тот день, ни после.
Двенадцатого стелили на выгоне, и там пошло хуже: на плешинах лента ложилась прямо на землю, и Груня велела в таких местах подгребать под неё сухую отаву с краёв, чтобы был хоть какой-то подстил. Подгребали граблями, и за день натаскали столько, что после этого край выгона стоял голый.
Тринадцатого стелили в низине.
Работа эта была самая долгая и самая нехорошая. Кочка идёт через каждые два шага, и лента через неё перегибается, и как её ни расправляй, на горбу она лежит на воздухе, а в промежутке — на сырой земле. В двух местах, где стояла вода, стелить не стали вовсе: Груня обошла эти пятна и оставила их пустыми, и площадь их прикинули на глаз и записали, чтобы потом не удивляться недостаче.
Кончили в шестом часу.
Даты расстила записали отдельно, каждую свою.
Зерновой клин тем временем не стоял. С тридцать первого августа две конные жатки брали пятьдесят один гектар прямостоячего. Пятого сентября на второй лопнула заплата полотна; Кузьмин за полдня перешил её и на следующее утро вернул в поле. Десятого прямостоячее кончили. Его вязали и ставили отдельно от полёглого: две строки должны были дойти до амбарных весов не смешиваясь.