Страница 52 из 73
Она стояла, сложив руки под грудью.
— У меня картошка в земле. Пойдёт дождь — там и останется. Правление дало вам людей до шестого. Срок вышел вчера.
Груня не вмешалась. Ни словом. Стояла в пяти шагах и смотрела на меня.
А я очень хорошо понимал, что могу сделать.
Мог сказать: прошу два дня. Она бы дала.
Я председатель. У меня десять дней спелости. У неё картофель, который простоит ещё неделю. Она бы дала и была бы права. И я был бы прав. И никто бы слова не сказал.
И этим я отменил бы правило, которое сам же записал: срок временной передачи не продлевает тот, кто людей получил.
— Забирайте.
Она забрала их в тот же час. Не поблагодарила. И правильно.
Восьмого темп рухнул.
Тридцать четыре человека вместо сорока двух.
Средняя кончена шестого. Шла ближняя. Ближняя — самая густая. И самая грязная: осот.
Осот в горсти режет. Не как нож — тупо, поперёк, сразу в трёх местах. К вечеру перчаток нет ни у кого, а тряпки у всех.
Восьмого взяли три с половиной гектара. Вместо пяти.
Восемь человек на два дня — это сто двадцать восемь часов, которых у нас не стало.
Клавдия записала: временная передача окончена шестого, день в день. Сто двадцать восемь часов в книгу не попали: мы их просили и не получили.
Так и должно быть. Срок был записан до работы.
Вечером я пошёл к Пестову и Настасье Прокофьевне.
Просил не помощи. Просил день.
Полевая бригада дала девятое. Восемнадцать человек.
Записали решением правления: полевая бригада выделяет восемнадцать человек на девятое; десятого они возвращаются в свои работы. Срок назвала Настасья Прокофьевна.
Не я.
Девятого взяли шесть гектаров.
Небо в тот день ходило низко, но не пролилось.
Десятого кончили в седьмом часу.
С опозданием на сутки против того, что Груня сказала первого.
Тридцать шесть гектаров.
Три партии стоят раздельно. Бабками. Каждая на своём месте. Между ними пустые лехи.
В книге звена три страницы. Дальняя — двенадцать, кончена четвёртого. Средняя — двенадцать, кончена шестого. Ближняя — двенадцать, кончена десятого.
И четвёртая страница: лехи, две границы, отдельно.
Считали бабки в тот вечер все три партии подряд.
На дальней — четыреста шестнадцать. На средней — четыреста девяносто две. На ближней — пятьсот одна.
Ближняя дала больше всех бабок и меньше всех хорошего льна: густой, тонкий, с осотом внутри снопа.
Груня посмотрела на этот счёт и сказала, что по бабкам судить нельзя.
— Бабки считают для нас. Номер поставят по волокну.
Клавдия Никитична всё равно записала все три числа.
— Пусть стоят, — сказала она. — Через месяц пригодятся сравнить.
Через месяц они и пригодились.
Люди в тот вечер выглядели хуже, чем в июне на прополке.
У баб руки в тряпках. У подростков — в тряпках выше. У Настасьи Прокофьевны на левой ладони поперёк белая полоса, старая, и по ней свежее.
Осот не разбирает.
Старики отработали все девять дней. Ни один не ушёл. В ведомость их писали наравне, и один, Савелий Иванович, за девять дней взял больше меня.
Я это тоже не поправил.
Руки у меня к десятому были такие, что карандаш не держался.
Наряды я подписывал левой. Кривее обычного. Клавдия Никитична посмотрела на подпись и промолчала.
Домой шли со стана вдвоём.
— Егор Кузьмич. Стлище.
— Что стлище?
— Расстилать надо все три. Раздельно.
Она остановилась.
— Хорошее стлище у нас одно. За средней делянкой. Там отава низкая и роса ложится ровно.
— И?
— И на все три его не хватит.
Я спросил, на сколько хватит.
— На одну, — сказала она. — На полторы, если тесно.