Страница 30 из 73
Глава 11 «По одному рядку»
Пятого июня, в субботу, я приехал на льняной клин к семи утра, имея на этот день расписанных четыре дела, из которых лён был первым и самым коротким: посмотреть, как стоит, и ехать дальше.
С межи поле стояло хорошо.
Тут надо сказать про межу отдельно, потому что человек, у которого четыре дела на день, смотрит поле с межи всегда, и никогда с середины, и в этом заключается устройство большей части начальственных ошибок, какие я видел за свою жизнь. С межи всякое поле в июне выглядит одинаково: сплошная низкая зелень, ровная, как сукно, и по этой ровности решительно ничего нельзя сказать ни о густоте, ни о том, что растёт между рядами, потому что глаз с расстояния складывает всё, что видит, в один цвет, и цвет этот всегда обнадёживающий.
Аграфена Павловна встретила меня у поворота и, вместо того чтобы отвечать на вопрос, как стоит, сказала:
— Пойдёмте.
— Куда?
— По ряду.
И пошла первой, и я пошёл за ней, и шли мы, как потом выяснилось, до половины двенадцатого.
Идти вдоль ряда — это совсем другое дело, чем стоять на меже, и разница тут не в усердии, а в том, что вблизи глаз перестаёт складывать и начинает различать. Лён в июне стоит невысоко, по колено, и стебель у него тонкий, и когда идёшь между двумя рядами, глядя себе под ноги, то видишь не зелёное поле, а совершенно определённые вещи: сколько стеблей на локте ряда, стоят они прямо или полегли от дождя, и что именно поднялось между ними.
Между ними поднялось многое.
На ближней делянке, между дорогой и оврагом, шёл осот — редко, но крупно, и Груня, находя его, брала стебель у самой земли и выдёргивала с корнем, и корень выходил длинный, белый и живучий, и она его бросала на межу, а не в междурядье.
— Отчего на межу?
— Оттого, что брошенный в рядок он к вечеру примется обратно. Он сорок раз примется, ему всё равно.
На средней делянке было чище.
А на дальней, за оврагом, началось то, ради чего она меня и вела.
Лён там стоял реже. Не так, чтобы бросалось в глаза; на четверть реже, может, на треть в отдельных местах, и вместе с редкостью он стоял ниже ростом, и по этой изреженности пошло всё, чему пойти было нечего: и осот, и мокрица по низу, и молодой пырей полосами вдоль старой борозды.
Мы прошли эту делянку из конца в конец, и Груня в четырёх местах присаживалась и считала стебли на локте, а я считал за ней, и мои числа сходились с её числами, и от этого было только хуже.
Считается это так: кладёшь руку от локтя до кончиков пальцев вдоль ряда и пересчитываешь всё, что в этом промежутке стоит; способ грубый, но одинаковый для всех и потому годный, и годен он именно тем, что человек, считающий чужое поле, и человек, считающий своё, получают одну и ту же меру.
На ближней вышло по сорок два, сорок пять, сорока и сорок четыре. На средней — сорок восемь и пятьдесят один. А на дальней я насчитал тридцать один, потом двадцать девять, потом в одном месте у старой борозды двадцать три, и последнее число она заставила меня пересчитать при ней, и второй раз вышло двадцать четыре, и это ничего не меняло.
Разница между сорока пятью и тридцатью — это не разница в счёте и не погрешность руки; это значит, что на каждом локте ряда там, где должно стоять пятнадцать стеблей, стоит пустое место, и в это пустое место непременно что-нибудь войдёт, потому что пустых мест на земле летом не бывает вовсе.
— Отчего так вышло?
— За оврагом суше, — сказала она. — Я вам про это в мае говорила. Всходы там сели раньше и жиже, а как сели жиже, так и пошло.
Я вспомнил, что говорила. В мае, у поворота, она перечислила три куска и сказала про каждый одну фразу, и я эти три фразы записал в тетрадь, и до сегодняшнего дня в них не заглядывал.
Дальше пошёл счёт, и счёт этот был неприятный.
Прополка на льну идёт руками и только руками: пройти между рядов с мотыгой нельзя, потому что стебель тонкий и хрупкий и его сшибает всяким неосторожным движением, а полоть надо в определённое время. Полоть надо, пока лён не пошёл в рост по-настоящему: как только он поднимется выше колена, всякий, кто пойдёт по рядам, будет ломать больше, чем выдернет.
— Сколько у нас дней? — спросил я.
— Дней восемь. От силы девять.
— А рук?
— Девять моих. Если только девять, то мы к августу управимся.
Я стал считать, и вышло у меня следующее. Тридцать шесть гектаров вручную девятью бабами не пропалываются никак, ни за восемь дней, ни за восемнадцать. Даже если бросить дальнюю делянку, где всего хуже, и пройти только две, всё равно нужно человек двадцать пять.
Двадцать пять человек в колхозе были, и в этом заключалась вся сложность.
Ещё месяц назад я взял бы их одним распоряжением, и взял бы, ни на минуту не задумавшись, потому что до середины мая всякий работник в этом хозяйстве был работником вообще, и председатель мог поставить его туда, где сегодня горит, а завтра переставить, и никому в голову не приходило считать, чей это день и из чьего счёта он вынут. Теперь у каждого из этих двадцати пяти человек была своя книга, своя делянка и своя база, и всякий, кого я сниму с картофеля на лён, исчезнет на эти дни из картофельной книги и появится в льняной, и осенью это скажется на обеих, и скажется не на мне.
Я сам это и устроил, три недели назад, и провёл через правление, и повесил на стену.
Ещё я вспомнил, как в мае объяснял Дарье Пахомовне, что звено внутри бригады и бригада не распускается, и как она мне ответила двумя словами: руки-то одни. Тогда я счёл это возражением. Теперь выяснилось, что это было предупреждение.
Груня достала книгу, села на межу и записала в неё при обеих подошедших работницах отдельной строкой: делянка за оврагом, всход реже на четверть, засорённость выше прочих, пятое июня.
— Зачем отдельно? — спросил я, хотя уже знал зачем.
— Затем, что если она осенью выйдет хуже, я не хочу это объяснять на словах.
Из четырёх дел того дня я сделал одно.
Остальные три — договор с кузницей на ковку, разбор жалобы по молоку и поездка в сельсовет за справкой Нюрке — переехали на следующую неделю, и на следующей неделе я их тоже не сделал, потому что всю ту неделю я занимался людьми, которых у меня не было.
Три дня, с пятого по восьмое, я искал двадцать пять человек где угодно, только не там, где они были.