Целина от нас не убежит

Глава 10 «Чужой клин»

Двадцать шестого, в среду, в половине девятого утра Аграфена Павловна пришла в правление и встала посреди комнаты, не садясь.

— Телегу увели.

— Какую?

— Четвёртую. Ту, что за нами записана.

Я вышел во двор. Телеги во дворе не было. В передаточной тетради, заведённой неделю назад, стояла одна запись — та самая, о закреплении, — и ни одной больше.

Через час нашли и телегу, и Дарью Пахомовну: обе были на дороге в Никольское, с семенным картофелем.

Разговор вышел на дворе. При бабах обоих звеньев. Хуже места и часа не придумаешь: при бабах всякий разговор делается вдвое длиннее и вдвое злее.

— Ты по какому праву взяла?

— По наряду, — сказала Дарья и полезла за пазуху.

Наряд был. Обыкновенный бригадный наряд на подвоз семенного картофеля из Никольского, на двадцать шестое, с телегой и парой, выписанный восемнадцатого мая.

Восемнадцатого.

За день до того, как мы утвердили правило. За восемь дней до работы, на которую её дали.

Я стоял с этой бумажкой и понимал, что действуют оба порядка.

По наряду телега её. По закреплению Грунина. Ни одно из двух не отменено: отменить прежние наряды никто не подумал. Первым не подумал я.

— Аграфена Павловна, наряд старше.

— А закрепление новее.

— И то и другое верно.

— Верно, — сказала Груня. — Только у меня сегодня партия семян на клин, и я её на себе не понесу.

Дарья слушала молча. Того, что имела полное право сказать, она не сказала ни разу.

Решать надо было при них и сразу.

— Так. Телегу сегодня отдаём льну до вечера. Дарья Пахомовна, твой наряд переписываем на завтра, и я в нём напишу причину: отменён председателем ввиду закрепления. Не тобой отменён — мной.

— Мне-то что, — сказала Дарья. — Мне бы картошку довезти.

— Довезёшь завтра. Половина уже в Никольском выгружена?

— Половина.

— Значит, завтра остальное.

На том и разошлись. Разошлись бы тихо, если бы Груня уже в дверях правления не проговорила — негромко, без всякого торжества:

— Егор Кузьмич, вы не думайте, что я из-за телеги. Я из-за записи. Если запись можно обойти нарядом, то и книгу мою можно обойти чем-нибудь.

Кузьмин в тот же день унёс передаточную тетрадь и разграфил в ней вторую половину: наряды, выданные до закрепления, и отметка, кто и когда их отменил.

Считали мы их до темноты.

Всего таких нарядов оказалось девять.

Два — на ту же четвёртую телегу. Три — на конные грабли, которые я в мае закрепил за кормовым. Один — на веялку, стоящую в амбаре и никому пока не нужную. Один — на двух баб из льняного звена, выписанный ещё в апреле на прополку овса.

И два — на меня самого.

Я их выписал двадцать третьего и двадцать четвёртого, уже после правила, своей рукой, и в обоих брал людей из закреплённых звеньев, не заглянув в тетрадь, которую сам же и завёл.

Кузьмин показал мне их молча. Просто положил рядом.

— Отменяй, — сказал я.

— Все девять? — спросил Кузьмин.

— Семь. Эти два перепиши. С причиной.

— С какой такой причиной?

— Выписаны председателем в обход собственного решения.

Он посмотрел на меня, но переписал именно так.

Пров Данилыч Лыков пришёл в пятницу, двадцать восьмого, к вечеру, и пришёл не один: с ним пришли Дарья и две бабы из картофельного звена, а в руках у него была холщовая сумка и три лопаты земли, завёрнутые каждая отдельно в мешковину.

Землю он выложил на подоконник в правлении, три кучки, и рядом положил амбарные книги за три года.

— Егор Кузьмич. Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты меня выслушай до конца, потому что я это две недели складывал.

Две недели он складывал вот как, и я узнал это позже и не от него.

Пятнадцатого мая он попросил у Клавдии Никитичны амбарные книги за три года — не для того, чтобы что-нибудь в них искать, а просто посмотреть, — и Клавдия дала их ему в правлении, под расписку, и книги эти он читал в правлении же, у окна, три вечера подряд, потому что выносить их она не разрешила и была права. Потом он ходил по трём участкам с лопатой и копал, и копал не в одном месте, а в пяти на каждом, и мерил своей складной линейкой, и переписывал в записную книжку. Потом ходил ещё раз, уже с Дарьей, и заставил её показать те места, которые она считает лучшими и худшими, — и всё это он проделал, никому не сказав ни слова и ко мне за объяснением он не пришёл ни разу: объяснению он не поверил бы.

Ему было в тот год за шестьдесят, он не состоял ни в одном звене, картофель его не кормил и лён не касался, и выгоды в этом деле у него не было никакой, кроме той единственной, которую он однажды назвал вслух на правлении в марте: он тут живёт с двадцатых годов и хочет дожить, не глядя, как хозяйство второй раз разваливают из хороших побуждений.

— Слушаю.

— Ты в правило написал: даст звено выход выше установленного — будет доплата. Правильно?

— Правильно.

— А установленное ты откуда взял?

Я взял его из годового плана. По льну — из расчёта, который мы с Груней переписывали набело, по земле и по людям. По картофелю — из районной разнарядки, той самой цифры, что стояла в плане на пятьдесят четвёртый год: тысяча девятьсот двадцать центнеров с двадцати четырёх гектаров.

Так я и ответил.

— Вот, — сказал Лыков. — Вот тут и собака.

Он развернул первый свёрток.

— Это с льняного, от дороги. Смотри.

Земля была тёмная, рыхлая, и он воткнул в неё складную линейку, которую носил в кармане с довоенных лет.

— Слой две с половиной четверти. Дальше подзол, но глубоко.

Тут надо объяснить, отчего эта четверть туда-сюда решает дело, и объяснить коротко: для всякого, кто хоть раз копал картошку, это не новость, а для всех прочих иначе не понять. Картофель кладут в гребень или в лунку и живёт он не корнем вглубь, как рожь, а клубнем вширь и вбок, в том самом верхнем рыхлом слое, который и есть вся его земля; и если этого слоя полторы четверти, то клубню некуда идти, он упирается в подзол и в камень, растёт мелким, кривым и в счёт не годится. На льняном поле такого слоя две с половиной четверти, и лён туда идёт корнем свободно, и всякая лишняя влага уходит вниз, а не стоит в лунке. Разница эта на глаз с межи не видна вовсе: оба поля из окна правления одинаково зелёные.

Развернул второй свёрток.

— Это с картофельного, с середины. Слой полторы четверти. И вот, гляди.

Он разгрёб кучку пальцами, и в ней оказались камни — не валуны, а мелкий рваный камень, серый, с острыми гранями, штук семь на одну лопату.