Страница 14 из 73
Я увидел это в первый час и полчаса не понимал почему. Потом взял горсть зерна и горсть выбранного куколя и свесил обе на аптечных весах Клавдии Никитичны. Куколь тяжёл. Он идёт в потоке там же, где идёт хорошее, и ветер их не разведёт.
Значит, руками. На решётах. Глазами. По чёрному в жёлтом.
Шестнадцать человек. Три дня. Шестьсот семьдесят мест.
Решето — это обруч с натянутой сеткой. Сеток две: с крупной ячеёй и с мелкой.
Через крупную идёт сор больше зерна: комья, солома, головки. Через мелкую сыплется всё, что мельче зерна: пыль, битое, мелкий сор.
Остаётся то, что не прошло ни туда ни сюда. В нём и сидит куколь.
Его берут пальцами. По одному.
На горсть уходит секунд десять. На решето — минуты полторы. На мешок — час с лишним, если руки привычные.
Мешков шестьсот семьдесят.
Пыль в складе стоит на уровне груди и не садится. К обеду першит. К вечеру бабы кашляют в рукав и пьют воду из ведра, не отходя от решёт.
Решето держат на весу и трясут, и в этом вся работа. Через час рука отваливается. Через два перестаёт отваливаться и делается чужой.
Ко второму часу первого дня стало ясно ещё одно.
— Пиши валом, — сказал я на весах. — Отход в общую кучу, к вечеру свесим.
— Не в общую.
Она стояла на решётах и не подняла головы.
— Аграфена Павловна, у нас три дня.
— Три дня. — Она отставила решето, ссыпала отход в мешок, завязала и поставила к стене. — Егор Кузьмич, вы сейчас всё в одну кучу свалите и получите цифру. Хорошая будет цифра, круглая. А в июне, когда взойдёт плохо, вы придёте и спросите, где сеяли, и я вам не отвечу, потому что куча.
— А так ответишь?
— А так — вот он мешок и вот на нём написано, с какого ряда.
Я постоял.
Считать было нечего: она была права, и права она была по той же причине, по какой я сам когда-то заводил сотые доли гектара — оттого что вопрос всегда задают позже, чем ты последний раз мог на него ответить.
— Кто писать будет?
— Я и буду. Я и ношу.
К вечеру у стены стояло девятнадцать мешков отхода, и на каждом углём был выведен ряд и номер.
Шли от стены к двери, то есть от нового к старому.
Восьмого и девятого прогнали пятьдесят второй год. Отход ровный, по горсти на решето. К вечеру девятого прибавили ходу и решили, что кончим в три дня.
Десятого взялись за середину, за пятьдесят первый, тот самый, который возили в дождь и сушили в риге. Пошло вдвое медленнее.
В субботу я час простоял на решёте сам, чтоб самому понять каково это. За час я перебрал четыре мешка. Рядом стояла Марья Плахина, которую с первого апреля взяли на ферму и которая пришла на очистку после дойки, — она за тот же час перебрала семь. Я больше на решето не вставал и распоряжаться от весов после этого стал осторожнее.
В воскресенье работали полдня. Половину воскресенья у бабы в апреле стоит дороже целого буднего дня, и я это знал, и всё равно поставил, и Настасья Прокофьевна мне про это ничего не сказала, а это у неё хуже, чем если бы сказала.
Одиннадцатого к вечеру и двенадцатого с утра дошли до двери, до сорок девятого.
Тут веялку останавливали четыре раза. Решето забивалось не куколем даже, а слипшимся комом: нижние мешки от двери отсырели снизу, и зерно в них взялось коркой в палец толщиной. Корку разбивали руками, и она пахла тем самым погребом, и всё, что было под коркой, шло почти целиком в отход.
Мешок номер сорок один дал отхода больше половины.
Я стоял и смотрел, как его вешают. Груня назвала весовщице цифру, весовщица переспросила, и Груня повторила, не оборачиваясь ко мне.
Двенадцатого к полудню кончили. Считали три дня, вышло четыре с половиной.
Тридцать один центнер отхода стоял у стены отдельными мешками, шестьдесят два места, и Лыков, пришедший смотреть, прошёл вдоль стены и посчитал их вслух, тыча пальцем, и досчитал до конца, и ничего не сказал, и ушёл.
Три центнера из этих тридцати одного были не отход, а зерно с корки, которое можно было бы смолоть и скормить, и мы его отобрали отдельно, и Клавдия Никитична записала его третьей строкой, и в этом месте её книга стала точнее моей головы.
Правление собралось двенадцатого вечером.
В правлении на стене висит доска — обычная классная доска, привезённая из школы в сорок седьмом, когда школе дали новую, и на ней мелом писали то, что надо было видеть всем. С первого марта на ней стояло: «Семян 402».
Клавдия Никитична положила на стол две книги и сводку по весам.
— Триста семьдесят один центнер, — сказала она. — Отхода тридцать один, из них три на фураж. Сходится с весовым журналом, я проверила дважды.
— И ещё, — сказала она. — Мелом на доске я вам напишу что угодно. А в книге тридцать один центнер сам не убудет. На это нужен акт на списание, и в акте надо написать, отчего убыло.
— Отход при очистке.
— Отход при очистке, — повторила Клавдия Никитична. — Хорошо. Тогда следующий вопрос, и я его задам сейчас, чтобы не задавали мне. Отход этот появился при очистке или он лежал в этом складе пятый год и всё это время числился зерном?
В правлении стало тихо.
Она была права, и права нехорошо. Акт на списание — бумага короткая, но у неё есть свойство: она объясняет не только сегодняшний день. Если написать, что тридцать один центнер оказался сором, то из этого выходит, что сором он был и в прошлом году, и в позапрошлом, и что все эти годы фонд в отчётах стоял завышенным на эти самые тридцать один центнер. Подписав такую бумагу, я подписывал не про себя.
Подписывал я про Сомова.
Про Сомова, у которого в декабре взяли три ведомости и по которым до сих пор нет решения; про то, что бумаги из этого правления уходят теперь в район и там их читает человек с портфелем на два замка.
— Пишите так, — сказал я. — «При полном прогоне семенного фонда через веялку и ручную переборку выделен отход — тридцать один центнер, в том числе три центнера фуражных. Прогон проведён впервые с момента засыпки». И всё. Ни слова про то, чего мы не мерили.
Клавдия Никитична записала и подняла глаза.
— «Впервые с момента засыпки» — это тоже про кого-то.
— Это про склад.
— Ладно, — сказала она. — Пусть будет про склад.
— И последнее, — сказала Клавдия Никитична. — По расценке выходит пятьдесят три трудодня с половиной на шестнадцать человек. Работали четыре с половиной дня. Это по три четверти трудодня на человека в день.
Кузьмин поднял голову.