Славгород

— Всякое было, – хвалится и хвалится Юрий Корсак своим послужным списком. Поглядывает на свою Жанну Корсак, которая будущих корсачат коварно бережет когтистыми руками, обнимая живот. – Удар у тебя никудышный. – Альберт тут же цокает языком. Он не любит вспоминать такие низменные конфликты, потому что насилие – это не выход. Однако проигрывать Корсак не умеет – до сих пор припоминает. Играет в покер, как истинный лис – хитрит напропалую. Альберт, хорошо изучивший физиогномику, легко распознает блеф. – Пасуешь?

И поглаживает свои неестественно рыжие волосы, такие же лживо-впечатляющие, как и он сам. Юрий намеренно акцентирует внимание: «Мы тут выше этого», «Плебеям нужно знать свое место», «Ежовыми рукавицами их всех надо брать, Василий», – и каждый раз Альберт этими словами давится, как будто они лично ему адресованы.

— Знал бы я вашу игру, Юрий Викторович, – Рудым хмыкает, отвлекая их обоих от соперничества друг с другом, – не сел бы за стол.

— Да бросьте! – Корсак восторженно смеется, радуясь своей очередной победе. – Я могу поддаться, – блестит своими глазами с рыжими родинками, – мы же друзья.

— И скоро выборы, – поддакивает кто-то.

— Очень важно, чтобы Василий Николаевич победил. Только он смог добыть нам столько всего. Не то что эти.. жиды Зильберманы.. – по столу прокатывается осуждающая волна шепота.

— Мы их приструним, уж не волнуйтесь, – Юрий одобрительно кивает на чужие слова, – нельзя, чтобы все было в одних только руках. Потому мы здесь и заодно, да, Василий?..

Он намеренно не договаривает отчество – указывает на уникальность своего положения. Его рук дело – по связям пробивать эти автомобили с чужими номерами и синими полосками? Альберт чуть испуганно отводит взгляд от карточной партии, в которой уже давно пасует.

Он озирается, стараясь найти хоть одно знакомое лицо. Рыжие незнакомцы, седые незнакомцы, невзрачные незнакомцы – последние, скорее всего, приезжее партийное рудымовское подворье, которое старается особо не выглядывать из-за его спины и не запоминаться. Всего в помещении от силы двадцать человек, но душно так, будто давит со всех сторон сжимающаяся толпа.

— И всю эту глупую молодежь – тоже. – То ли заместитель, то ли помощник, то ли молчавший весь вечер депутат толкает своего мэра под локоть. – Все приведено в полную готовность. Пусть грызутся и лаются с решетками.

— У зверюшек давно не было хозяина. – Даже Жанна зевает, мило прикрыв свой наглый рот пальцами с заточенными когтями.

— Не волнуйся, милая. Мы нары им уже намыли. Василий Николаевич – лично! – взял РЁВ на контроль.

Рудым, пойманный в путы Корсака, смеется и нервничает. Альберт подмечает невербальную тревогу: он чешет подбородок, потаптывает ногой под столом и то и дело жует свои щеки изнутри. Боится их? Зверей, запертых в человеческих телах, – так этот чужак их видит?

Если бы! Если бы их бренные тела владели какой-то эзотерической особенностью, никакая человеческая рука не была бы над ними властна.

— Юр, получается, это твоя газета так нам хорошо про Василия Николаевича рассказала? Что он родился тут? Может, добавим, что он гибрид – для красного словца? – Альберт резко меняет вектор затянувшейся любезной беседы, словно какая-то другая газета, кроме «Славгородской правды», тут вообще печатается. Прочная власть неотъемлемо связана со средствами правильной массовой информации. – Возьмите к себе в обады. Покрасьте – и сойдет..

На эти шутки смехом никто не отзывается. Альберт заключает с нажимом:

— С другой стороны, где же еще брать икру и жрать ее ложк..

— Мало у нас тут, что ли, своей рыбы в озере? – Юрий с нескрываемым раздражением одергивает Альберта за рукав, как надоедливого младшего брата.

— Я пойду. – Тот сразу поднимается рывком, но Корсак силой усаживает его на место. Сжимает предплечье до болезненного скрипа.

— Ты мой гость сегодня, Ал.

«Никто из вирий за вечер не подал голос, Ал. А ты все болтаешь и болтаешь, и как мне тебя заткнуть?» – читается на бесстыжем Юрьевом лице. Альберт с надеждой оборачивается на незнакомые, но однородные себе лица – высокие лбы, выразительные с горбинкой носы, тонкие губы – ну же! мы же тоже братия! – и не находит никакой поддержки. Вирии все сами за себя.

Тогда он выпивает свою крашеную водку и с горечью говорит:

— Вам все равно отсюда не уехать. Сборище это – признать обадов отдельным видом, хоть они хорты в лисьих масках – ради того, чтобы как-нибудь выбраться, да? Василий, они тут ничего не решают! – Альберт разбивает стакан о деревянный угол стола, перехватывает осколок и вспарывает крест-накрест бархатную обивку игорного стола. – Никто не победит. Издайте законодательно Обадскую теорию, Василий Николаевич, издайте, его свои же затопчут. – Харитонов рассеянно тычет тем же осколком в сторону пунцово-красного от злости Корсака. – Или не издавайте, и тогда он сам затопчет вас.

Никто Альберту не перечит. Игра в карты на исполнение запретных желаний здесь затеялась влиятельными существами неспроста; природное чутье подсказывает, что они настолько уверены в себе, что не замечают собственного бессилия. И сбор этот – чтобы себе и другим свое влияние доказать.

— А с психологической точки зрения, а? – Теперь, когда Альберт встает, его уже никто не удерживает. – Кто-нибудь из вас задумывался, почему по тонкой дрожащей дорожке контрабанда везется вовнутрь, а отсюда ничего не вывозится – ни людей, ни ресурсов? Потому что нет тут ни хре-на. Я взял, ты взял, и ты взял – все. А эти, поумнее, они тут жить пытаются. Не выживать, а жить. Ну, как-то, потихоньку, не наглея. Пока вы все на себя тянете, кто-то, по справедливости, делит – на всех. Но что с вами обсуждать? Жадные бездари!

Испуганный портье приносит уходящему гостю пальто. Юрий не оборачивается, сигналит рукой своим спутникам, чтобы те ловко перекрыли вздорному гостю дорогу. От их резких перебежек духота в разваливающемся ресторане чуть пошатнулась.

— Феномен заключенного-надзирателя знаете? – Альберт гордо принимает свою грядущую участь. Вороны не разлетаются от угроз, как голуби. – Какую роль не исполняйте, все равно вы в тюрьме. Просто стороны от решетки – разные..

— Прекратите этот цирк! – Рудым крепко ударяет кулаком по столу. Его сухая старая рука скрипит изношенными суставами, и все оборачиваются на шум. Все, кроме Альберта. – Он все так же стоит, задрав нос, и презрительно смотрит на обадов перед собой.