Славгород

Глава двадцать вторая

— Зову – не приходишь, – обиженно цедит Лавр, откладывая секатор. Он разгребает стол перед собой и шуршит мешочками, имитируя занятость. – А тут заявилась, разбудив поздно ночью звонком. Еще и не одна.

Ильяна чуть виновато пожимает плечами и на секунду нервно оборачивается на Гришу. Выглядит она терпимо, но вот что скрывает внутри..

* * *

«Паллиативная терапия – посильное обеспечение комфорта и удобства пациентам, которым уже не помочь, которых не вылечить», – звучит альбертовский голос в голове. Они проболтали почти час, от долгого сидения на Ильянины ноги даже налипла краска с подоконника. «В других странах – насколько я знаю из книг, которые у нас тут не в ходу, – эвтаназия – это лишь способ облегчения невыносимой жизни смертью, когда ты болен неизлечимо. Но ведь Григория здорова!.. Они.. – Тут его голос стал почти неслышным, помехи усилились, как назло, а сам разговор приобрел вызывающе преступный оборот. – Люди вынудили ее думать иначе. Как будто бы.. чтобы ждала эту эвтаназию, как благо».

«То есть служба и должна была так ее сломать?» – уточнила с горечью Ильяна.

Альберт, укравший из больницы карточку пациента, шуршит страницами на том конце провода. Он сидит, от страха сгорбившись, в сыром подвале, она – прислонившись лбом к холодному окну. «С прошлой диспансеризации, цитирую:..усиленный болевой синдром, медикаментозного лечения не требует..»

Вынудили терпеть, понимает Ильяна. И сейчас, глядя на мрачную Гришу посреди яркой витиеватой зелени, она видит это искажение хронического мучения. Морщинки от хмурости, ямки над линией челюсти от крепкого сжатия зубов, медленное перемещение – чаще всего она просто стоит. Потому она привела ее сюда, к Лавру – ради облегчения. Но совершенно точно не такого, как прописали ей палачи.

— Извини, что так внезапно. Мне не к кому идти. – Она давит на жалость. – Ты не обязан, но нам нужны травы.

— Какие это еще травы?! – Лавр оборачивается на пятках и глядит на Ильяну возмущенно. Но тут же смягчается, увидев на лице ее подруги замешательство. – Ах, эти.. а что нужно вылечить?

* * *

Лавр – потомственный знахарь. Бабушка заботливо передала ему многие свои знания, хотя в его вере только женщины имеют право хранить законы трав. Мужчины – изредка – становятся шаманами, жрецами озера. Его мама не проявляла никакого уважения к религии бабушки и к своим корням; вышла замуж за обычного работягу, давно вошедшего в мир людей, изменника, скрывающего жабры и бьющего своего сына-размазню, – построила свою жизнь, как полагалось. Когда на очередное сбитое колено бабушка прикладывала мази, нашептывая определенные слова, Лавр заинтересовался ее заговором. Та расцвела – и за одно лето Лавр уже овладел азами: обеззараживающие мази, настои против болей, чай для доброго и крепкого сна. Оставалось углубиться – и освоить яды. Но ядами Лавр занялся уже после окончания ботанического факультета, впервые синтезировав свою вариацию наркотического стимулятора.

Теперь кухня в собственной квартирке увешана связками трав, которые впоследствии хорошенько перетрутся и разберутся на листики умелыми пальцами, знающими свое дело. Лавр хорошо знает каждую свою смесь с фармакологической точностью: как и на кого подействует и насколько длительным окажется эффект. Он выращивает много нетипичных растений для еды и для удовольствия – даже делает цветочные духи на продажу заскучавшим женщинам. Эта его теплица – любимая, конечно, – на одну половину засажена агрокультурой, а на вторую – розами самых разных сортов и мастей: в честь прекрасной и колючей Ильяны.

— Почему не лекарствами? Не вижу стремления и веры, – вызывающе уточняет Лавр. Он ждет правильный ответ – единственный, который даст Зильберман-младшей доступ к желаемому снадобью.

Ильяна лечилась всю жизнь именно его знаниями, а потому его рукам доверяла даже больше, чем здравому смыслу.

— При чем здесь лекарства? – шепотом спрашивает Гриша, опираясь рукой на стойки-держатели с рассадой. От них нежно, ярко и вкусно пахнет помидорами. Бессонные ночи не играют ей на руку: от шеи до бедер каждый ответственный за движения сустав постанывает и скрипит под бледной кожей. – Слушай, Илля, ты же сказала, что дело важное. И что тебе нужна помощь, охрана.. Почему мы опять с какими-то шарлатанами..

— Молчать! – Ильяна шикает и рвется за Лавром между рядами продовольственных богатств. – Ну, Ларочка! Мне нужно ей помочь. Она очень нуждается в этом, хоть сама пока не понимает..

Альберт не смог бы достать лекарства, потому что их нет. Даже в хирургическом отделении и люди, и гибриды – все стенают от боли. В универсамах полки пустеют: «В профилактических целях подрезали поставки, потому что на границе проблемы», – пришло сообщение от близких к Мгелико соратников. До него самого не дозвониться, чтобы попросить помощи. Да и кто согласился бы? Ильяна вложила в Гришин лик, как в символ, всю свою надежду на будущее города и решила: спасет ее одну, значит, сможет спасти всех.

Гриша молчит, потому что ее отчаянный лай не примут за человеческую речь. Сдержав скулеж, она присаживается меж зарослей на полуразваленную табуретку, чудом под ней устоявшую. Ей жаль Ильяну – столько стараний и все впустую.

Лавр берется за прополку куста, словно к нему заглянули не по делу. Он привык работать с запросом – а Гриша ему этого запроса не дает.

— Граница перекрыта не зря, – перебивает он Иллю, продолжая заниматься своими делами. Отмеряет в колпачок немного отравы от жуков, сливает этот яд в резервуар с водой, хорошенько перемешивает и перекачивает воздухом в ороситель. Будь его воля убрать также всех вредителей, кто сгрызает ослабший город, он бы помог Ильяне, но методы РЁВ слишком очевидны и радикальны, чтобы они сработали. – И это всем собакам назло. Еды не будет. Даже деньги твоего отца этой проблемы не решат.

— Что ты знаешь? – Ильяна позволяет себе наглую вольность в общении с неприступным и загадочным Цветковым, потому что ему тоже слишком дорога, чтобы он мог ее прогнать. – Ты каждый раз паникуешь, – она гладит ласковые побеги, – что мы останемся совсем отрезанными от мира. Но мы ведь и так сами по себе, разве нет?