Славгород

Глава двадцать первая

Время раннее, но Лавр успевает привести сад в порядок перед встречей гостей. Оазис вспыхивает среди старых пустых торговых рядов. Ильяна с улыбкой приписывает ему ложные компульсивные синдромы, но, пока Лавр хозяин, даже самая мелкая пылинка должна спрашивать разрешения присесть на фитолампы. Отличаясь особенным легкомыслием, Лавр умело переворачивает назревающую трагедию в готовящийся праздник и зажигает в мастерской ароматические соевые свечи, которыми в Славгороде похвастаться могут только он и жена мэра (с его подачки), и открывает тугие ставни теплицы с матовыми стеклами, которые препятствуют рассветным лучикам солнца проникать к новым росткам. Нараспев приговаривает:

— До чего чудесное утро!

Илля выросла на этой же прокультивированной почве, притом быстро и бодро. Она бывала здесь сутками и впитывала в себя любое сказанное слово, наблюдая за тем, как кипит работа по выращиванию того, чего детям видеть не стоит. Когда же выросла сама – как любой особо драгоценный селективный кустарник, расцветший под особым уходом – ушла с высоко поднятой головой, ведь только в ботаническом саду, где каждое семечко на счету, она могла научиться ценить себя и свою жизнь. Степная земля неплодородна, и рождение такого чуда на свет, по знанию Лавра, стоило природе многого.

Это известная родительская привычка – тащить своих детей на работу, и так как все иное на территории бывшего городского рынка в начале нулевых кишмя кишело разного рода бандитами, безопаснее всего было отдавать дите в «отдел, где никто не кусается». К Лавру, разумеется. Хамоватый мужик, вечно ошивавшийся здесь со своей шоблой собак, сначала просто раздражал. «Иди своей дорогой, беззубый!» – кричал Цветков и гнал его то от теплиц, то от доверчивых ботаничек, подрабатывавших на самопальную наркоимперию, и всегда притом был строг, надежен и беспринципен. «Хорошая крепость, – оценила тогда Ильяна, подброшенная с пакетом конфет и тремя розами в целлофане (ну какая редкость же!) в начале рабочего дня. – Здесь мне будет хорошо».

Вечером, после целого дня причитаний Лавра – «ну и куда мне ребенок?» – Вэл все-таки дочь забрал, с усмешкой поблагодарив за то, что Цветков оказал услугу и «присмотрел». Мол, «я твой должник». А Лавр ему вслед: «Не смей приводить ее больше! Детям тут не место!» Но Зильберман, собака, все равно потом привел ее снова, и Лавр отказать не смог.

Однако Ильяниного отца давно и след простыл: постарел, стал важным «человеком» – чего Лавр в упор не понимал. Ладно, сменить документы, но себя-то внутри не изменишь – и из незаконного перетек в законное. К властительному и влиятельному. А Цветков, воспользовавшись годами отложенной «зарплатой», устроил себе пенсию по душе – маленький сад, где сохраняются титаническими трудами все те культуры, которые потребуются «во время голодной брани».

— Я не шучу, – говорит Ильяна нахмурившейся Грише. – Он немного.. помешался, что ли. – Она тут же ловит себя на том, что говорит милиционерше всю подноготную почти родного дяди. – Но тут ничего незаконного. Благодаря ему у нас есть хотя бы кормовые овощи и мука для хлеба.

— Их же привозят, – сдавленно отзывается Гриша, спотыкаясь о каменистое разветвление дорожки. «Ландшафт не порть», поучил бы ее Лавр.

— Наивно. Прям в твоем стиле.

Илля не насмехается над ней, скорее уже обыденно подмечает особенности. И хоть слова отчасти грубы – Гриша в ответ обессиленно улыбается. От бодрой ходьбы у нее нехило сбивается дыхание, но в порыве привычного стыда приходится сдерживаться, и обе они молчат. Ильяна – лишь бы не ляпнуть лишнего, не обидеть своей горячностью, а Гриша – лишь бы не признаваться вслух, что могильная плита все сильнее давит ее к земле.

— Ах, никакой помощи мы тут не ждем! – Высокий мужчина с белыми как снег волосами разводит руками на пороге маленького оазиса, битком набитого зеленью в пределах стеклянно-деревянного каркаса. – Все сами, все сами. И полагаться, девочка моя, нужно только на себя.

В словах Лавра Гриша слышит отголоски горделивости подруги, и теперь понимает, откуда в ней такие самодовольные мысли. Водолазка плотно закрывает его горло – обычно навам больно от такого давления на жабры. Ильяна знает, как он не любит показывать свои шрамы зашитых жабр, по крайней мере – думает, что знает. Гриша так на него таращится – на вытянутого, моложавого, холодного, – что приходится пнуть ее локтем, лишь бы не позорила.

Гриша избегает прямого зрительного контакта с Лавром: она наблюдательна, решительна и крепко стоит на своем месте, но по глазам потускневшим видно, как ей не хватает сил смириться с бесконтрольным миром вокруг. Осуждать ее Цветков не в силах – самому пришлось дистанцироваться от безумия, творящегося в городе по вине чьих-то (не показывает пальцем) напыщенных и жадных отцов.

— Я знала, что найду тебя здесь! – Илля наконец радостно улыбается и делает несколько медленных, усталых шагов навстречу доброму другу, временами в особо тяжелые дни заменившему ей родителя. Они обнимаются, хотя Лавр редко кого удостаивает такой чести. – Спасибо, что согласился помочь.

Гриша зло зыркает ей в спину. Ильяна намеренно разбудила ее спустя пару часов долгожданной дремы, убедив, что им пора уходить, ведь Стая скоро вернется для расправы. Рыкова повелась на такую дешевую манипуляцию, но только потому, что взволновалась за кошачью хрупкость.

— Я не могу тебе отказать, Илля, но ты же знаешь, как это все опасно.. – Он явно беспокоится, что весь заброшенный рынок пустыми глазницами проулков ловит каждое их движение. Гриша и сама оборачивается, навострив уши. И вдруг, действительно уловив какое-то движение в паре метров, молча указывает руками в сторону помещения – «Заходите быстрее».

Прежде чем закрыть за ними дверь, Рыкова еще пару раз оглядывает еле освещенную рассветом улицу. Она не знает, во что Ильяна впуталась сама и впутывает ее, но инстинктивно прогоняет протоколы охраны и защиты по кругу, пока не почувствует себя лучше. Посмотреть, прислушаться, обнюхать: стандартный порядок для собаки.