Славгород

Глава девятнадцатая

Капитан Сулейманов не скупится – жарит яйца на шкварках, в сале, и обильно сдабривает фирменное блюдо майонезом. Ставит тарелку перед заспанной Гришей, которой вчера хорошенько досталось при задержании очередной последней скотины.

— Больше ешь! – с привычным легким акцентом говорит он. – Здоровее будешь. И кости перестанет ломить. Напоследок надо поесть.. Если уйдешь с болью – она с тобой и останется там навсегда..

Она еле-еле дышит, до того потрепана сбоку, и от завтрака отказывается кивком головы, а не словом. Анвару стыдно за то, что она за него впряглась. Подвел под увечья – может плохо закончиться. Стыдно. И не перед начальством, нет, Сулейманову сразу сказали: будет мешать, раздражать и лезть под руку – застрели. Но в расход Рыкову нельзя. Она училась, старалась, боролась, и все-таки совсем не дура. И Анвару она нравится – по-человечески, конечно, как дочь отцу. То, как она за него.. с рыком.. да и прям на врага..

Гриша нарушала каждое правило адата, и на родине Анвара кумыки бы уже предали ее прилюдной порке. Везет, что они далеки от Дагестана, от обрывистого хребта и в целом от тяжелого нрава Кавказа. Но так запросто избавиться от предрассудков нельзя, и он, обругивая тихо на родном языке, поскорее отводит взгляд от синяков, ссадин и распущенных волос, лишь бы про себя никакого наказания не представлять. Удивительно, как сложилась жизнь его рода – дед был под царской волей, отец был в советской ссылке, а он, вроде бы рожденный в свободе, стал узником тайны чужого города. Был, напоминает себе сквозь сон Гриша. Анвар – тоже был.

Ей самой плевать на молчаливое неприятие, неблагодарность и нелюбовь. У нее взгляд пустой и смотрит она в стол, чтобы легче было переносить ноющую боль. Кругом – прошлое, и оно неотличимо от настоящего. Только Анвар погиб, а стены такие же. И стол такой же. Удивительно, как не развалился до сих пор. Гриша поднимает на своего поводыря взгляд и устало вздыхает.

— Я сейчас умоюсь и поедем, – решительно говорит она, хотя не способна подняться со стула. Память воспроизводит ее голос таким же уставшим и измотанным, как он звучал тогда.

— Да сиди ты, Iовдал (с чеченского «дура»). – Анвар тоже звучит точь-в-точь, и речь у него торопливая, с акцентом. Волнуется, что ли? Гриша во сне не знает, можно ли волноваться о ней – она же всего лишь инструмент, оружие, вещь. Анвару только предстоит научить ее ценить себя, терпеливо показывая, что значит быть человеком.

Он будет протягивать ей заваренный чай с тремя ложками сахара и удивляться вежливому отказу из раза в раз. Будет прикрывать от преступников ценой своей целостности и будет давать ей пистолет тайком, чтобы учить стрелять. Заменит ей отца – поддерживающим кивком и добрым словом в сложное время. За это все можно было получить выговор, отстранение, срок – но никакая беда Анвара не пугала. Он жил по своим, особым законам чести и совести, и в эти законы пренебрежение кем-то не вписывалось. Он не стремился менять мир и помогать всем подряд, но одной – хотя бы! – помочь считал себя обязанным. И потому уважал Гришу как женщину и старательно чтил ее как человека.

— Но я не человек, – возражает она в пылу очередного спора. Они сблизились, и Гриша позволяет себе главную роскошь в своей жизни – несогласие.

Сон скачет между событиями, и, как ему привычно, заворачивается в вихрь мимолетных и обрывистых фраз, хронологию которых на утро уже не упомнишь. Грише снится ее жизнь – настоящее, прошлое, возможное будущее, – но эта жизнь насыщеннее и обширнее, чем кажется ранее. Взявшись покрепче пальцами за рукав, Гриша протирает запотевшее стекло старенькой двухдверной «восьмерки», и обзор ее становится чистым и ясным.

Мимо проносится город – чужой и родной одновременно, мучавший и спасавший. Когда в ближайший от дома гастроном привозят сразу черствый свежий хлеб и колбасу Барнаульского мясокомбината, то, сделав сытный бутерброд, Гриша вроде и любит Славгород. А потом, стерпев неделю голода в отопительный сезон, когда на дрова уходит почти половина зарплаты, она Славгород ненавидит. И он ее швыряет тоже с особенным остервенением: то приподнимет, чтобы ощутила, каково это – свобода, то отпустит вниз резким движением, притаптывая к выпотрошенной неплодородной земле.

— Я по вам скучаю, Анвар Дамирович.. – скромно произносит она будто не своим голосом, разрезая надвое тишину в потертом салоне.

— И я по тебе скучал, Гриня.. Хорошо, что теперь-то никуда не денусь.

Она удивленно поднимает взгляд на Анвара и уже спустя секунду в отвращении отворачивается снова к окну. Вот сон и смешался с явью.

Некогда пышущий здоровьем Анвар, со смуглой кожей, шелушащейся под степным ветром, с румяными щеками, с морщинистыми уголками раскосых кумыкских глаз, теперь покрыт синюшными трупными пятнами, выдающими, что он давно уже кормит червей в земле. Глаза его провалились, но Гриша помнит теплоту его взгляда и старательно гонит от себя дурное наваждение.

Всего на минуту зажмурившись, она открывает глаза уже в новенькой машине. Анвар так красив и молод, как мог быть только на старых затертых кадетских фотографиях, которые украдкой Гриша рассматривала в его маленькой служебной квартирке. И она сама непривычно красивая. Волосы заплетены – уж Ильяна, наверное, постаралась, – и платье белое обтягивает плечи, подпирая воротником подбородок. Единственное платье, мамино свадебное – реликвия в погибающем роду.

Зеркальце заднего вида маленькое, но вмещает ее всю, целиком. Видно, такая она личность маленькая, если влезла в этот прямоугольник. Гриша руками проводит по кружеву на груди и тепло улыбается, словно не видит, что облачена в белую робу, в которую одевают перед самым последним хортовским шагом к своей инъекции.

— А куда мы едем? – по-детски наивно интересуется Гриша, довольная своим видом. Она смиренна и не проверяет, можно ли выбраться из этой машины. Зачем распутывать мысли, которые так сбились? Ей не хватит терпения вычесать шерсть линяющей волчицы-судьбы, Гриша подавится ее остью.

— Ты знаешь, – спокойно отвечает ей Анвар. – Уже почти приехали..

Ильяна трясет Гришу за плечи, пытаясь поднять – все ее тело расслаблено, словно у мертвой. Может, Гриша бы и умерла в этом сне в покое и мире, если бы не эти горящие решимостью глаза в темноте.