Страница 58 из 65
Ольга была бывшей партийной работницей – я тайком порылась в её вещах, когда она вышла в туалет. Более того, Ольга даже чуть старше меня: мне пришлось украсть её самодельное бумажное удостоверение личности, чтобы узнать подробности, и тоже выйти. Мне удалось изучить всю её жизнь через один блокнот: она вписала сюда всё, чтобы мир не смел о ней забыть. Даже то, что ребёнок, вверенный ей, – это ее биологический внук, которого родила бывшая жена её сына-математика, лауреата Нобелевки по экономике за сорок первый год. Отказная с указанием денежной моральной компенсации была сложена и вклеена сюда же. Я чуть не плюнула в разворот с её впечатляющими политическими регалиями.
С помощью социальных сетей сталкерить людей было проще. Я не знала, почему мной руководила эта жажда узнать историю каждой женщины вокруг и рыться в их вещах, пока не найду что-то перекликающееся с моей собственной историей. Умная кабинка напомнила через громкоговоритель – превышено время бездействия, покиньте туалет. Я испуганно вскочила с чужим псевдо-паспортом в руке и огляделась: не хотелось бы мне вот так провести остаток жизни под наблюдением.
Когда я вернулась из уборной, «староста» уже выключила свет и громко шикнула, чтобы я тоже поскорее ложилась.
Криса спала, вымотанная дорогой. Она лежала на нижней койке, свернувшись в клубок, и я присела рядом. Постаравшись отыскать среди всего отчаяния немного нежности для дочери, я погладила пушистый висок, поправила одеяло, натянув его хорошенько до шеи, и осторожно расплела мною же собранную неумелую косичку, чтобы волосы на затылке не тянулись. Затем осторожно легла рядом с ней и почти перестала дышать, чтобы сдержать слёзы.
Прошло много лет, а я так и не смогла свыкнуться с мыслью, что Криса – моя дочь, где слово «моя» выделено всеми возможными способами. Я взяла за неё ответственность, обеспечивала потребности, старалась понять и при этом не лезть, но в итоге осталась на краю узкой кровати, с которой, как с обрыва, могла сорваться сразу насмерть. Я до того боялась стать ей несправедливо жестокой матерью, что осталась отстранённой и чужой, как ушедший в раннем детстве за хлебом отец. Неизвестно, что хуже, нелюбовь или ненависть, но дети точно нуждаются в ином. Я сама была такой – смотрела на маму и ждала, что она вдруг повзрослеет, перестанет молиться в углу, найдёт работу получше. Потом как-то разбогатеет, купит мне тот чёртов смартфон в кредит, и в колледже благодаря этому перестанут унижать. Мечтала, что она от меня с высшим образованием отстанет, что самоизоляция закончится, и я съеду, вообще уеду очень далеко и, наверное, никогда не вернусь.
Всё могло бы быть не так уж и плохо, если бы нам досталось время поспокойнее. Если бы жизнь не шла через жернова с шипами, а я хоть иногда имела бы возможность выбирать, останавливаться, оглядываться, побывать в тишине, без вечно зудящего экрана. Мне пришлось медленно вдохнуть и выдохнуть, чтобы не шмыгать носом из-за жалких слёз, рвущихся без спроса. Я ощущала на себе не то незримую бетонную плиту, не то пласт могильной земли, которую я из ладошки сыпала на гроб бабушки, ушедшей несправедливо рано из-за COVID-19. Винить было некого – я себя и зарыла.
Я обняла Крису со спины, чтобы заткнуть пустоту внутри хотя бы ею. Она слегка воспротивилась: завозилась в одеяле, возможно, испугавшись того, что проснулась в незнакомом месте. Мне пришлось тихо усмирить её – прижать к себе теперь лицом и зашептать что-то бездумное и доброе. Пока Криса хныкала, я старалась убедить нас обеих в том, что всё будет хорошо, но сама не верила в то, что говорю. Она упёрлась мне в грудь, сердце не задрожало и не заболело почему-то, хотя, как мне всегда казалось, именно так реагировали на слёзы обычные матери. И я подумала, что ничего странного со мной не произошло, я просто рациональная и сдержанная, а затем заплакала оттого, что ничего, кроме жалости к себе, не чувствовала.
— Хочу к маме, – детским сонным голоском пролепетала Криса.
— Я здесь, вишенка, мама рядом, – тихо ответила я.
— Нет, маму забрали, – уже громче заныла она. – Забра-али-и ма-аму..
Меня сковали и дрожь, и судорога, и страх. Я выпрямилась и осторожно приподняла голову, попытавшись в темноте найти отблеск глаз наблюдателей. Казалось, что все спали, но я-то знала – каждая бдит за своего птенчика в чуткой дремоте.
— Что ты такое говоришь? – Я растерянно потрясла дочь за плечо. – Я здесь, меня никуда не забрали.
— Ты да! А маму! – Теперь Кристина заплакала в полный голос. Я не хотела показывать ей, что понимаю. Она просилась к Нелли самым позорным для меня образом. Я продолжила шептать, как в бреду.
— Прошу тебя, успокойся, Крисочка.. – Мои просьбы словно ударялись в детскую броню и отскакивали от неё. – Нам же обещали поискать Нелли, обещали, что она вернётся к нам.. Тут же мир машин, ты не заметила? Машин здесь любят и уважают. Поэтому Нелли вернётся к нам.
Даже сквозь плач я услышала, как скрипнули резиновые тапки настырной старосты. Ольга бескомпромиссно включила свет через пульт управления, не побоявшись разбудить ни детей, ни их матерей. Даже назло выбрала дневной, а не ночной. Я поднялась с койки сразу в защитную позу, чтобы перевести её внимание с истерики Крисы на скандал.
— Ты что себе позволяешь? – Я наехала первой, выплеснув всю злобу и обиду на слова Крисы в сторону той, кто лезла не в своё дело.
— Вы мешаете людям отдыхать, – Ольга сложила руки на груди. Всё её искажённое сонное лицо, обрамлённое чёрными длинными волосами, было отпечатком культуры двадцатых: мигрировавшие филлеры, посиневшие от прохлады шрамы-следы нитей и сделанные пухлые губы. Вне декораций, в которых мы оказались, эта женщина отлично выглядела для своих пятидесяти двух лет и наверняка блистала красотой и умом ещё пару лет назад. Но теперь мы были просто сцепившиеся за миску собаки.
— Из-за тебя теперь проснулись все, – я вынудила её прислушаться к детскому лепету и женскому ворчанию. Никто, однако, не влезал в наш спор. – Обязательно быть затычкой в каждой бочке?
— Нам нужно разобраться, почему Кристина просится к маме, если по идее она здесь, – укололи меня в ответ. – Вдруг недосмотрели документы. Вдруг ты просто прилипала из нищих районов, которая влезла в автобус за привилегией?
Конечно, она намекала на то, что новенький голубой комбинезон не добавлял моему виду молодости, чистоты или красоты.
— Допрос устроишь? – устало выплюнула я.
— Охрану позову.