Страница 34 из 65
Теперь я не работала совсем: лишь ела по сто грамм риса в день, прогуливалась по парку и плакала почти беспрестанно. Я рыдала до того много и истерично, что ночами ворочалась от спазмов внизу живота и днем, вымотанная болью и слезами, ничего не замечала. Нейромодуль терроризировал меня уведомлениями: то пониженный пульс, то завышенный, то низкая кардиовыносливость, то дыхание не в порядке. Я смахивала предупреждение за предупреждением, но полностью отстраниться от искусственного интеллекта не могла – он был так глубоко интегрирован во все устройства, что отключиться можно было, только уронив себя вместе с передатчиками в реку. Но это не экологично.
Я остановилась на набережной и, глубоко вздохнув, сморгнула вновь накатившие слёзы. Нейромодуль даже посмел меня похвалить за осознанность. Интеллект примитивного передатчика, купленного по акции в Красную Пятницу, не мог учесть все причины моей боли, потому что не знал, что такое чувства. Я оплакивала Эми, которую сейчас я не могла даже похоронить. Пришлось вызывать ветеринарную службу, которая даже не вернёт мне её прах. Я горевала по той части жизни, которая безвозвратно ушла вместе с ней. И я очень любила эту жизнь, хоть и не знала, что мир, построенный на многочисленных технологических прорывах в угоду капитализму, вечных придирках, конфликтах, борьбе за энергоресурсы и попытках вырваться из бедности, вообще не заслуживает любви.
Я мельком глянула на рыбалку в низине восстановленной Исети. Вода в этих местах, как и многие другие источники, была заражена, но затем её выкачали и взамен влили в пустоты восстановленную, обработанную и мёртвую воду. Она не цвела, не насыщалась кислородом, не поддерживала жизнь. Рыбаки, занятые настройкой спиннинга, не ловили рыбу как таковую. Они запускали в воду роботизированную игрушку и соревновались, на чей уд первым клюнет эта имитация. Ужасно захотелось впиться в сырую склизкую рыбу зубами и отгрызть кусок жалкого дёргающегося хвоста.
Я вспомнила первые приложения на мобильных телефонах, эти симуляторы шахмат и гольфа и свою бесконечную гордость после победы над компьютером. Забавно, что ничего не поменялось, только подделки стали реалистичнее.
Я попыталась найти силы и медленно двинулась дальше. Мне предстояло покорить большую вершину – забрать главную социальную выплату, которая полагалась мне за рождение ребёнка.
Центр Партии почти целиком был машинизирован, однако сердитые контролёрши из моего детства до сих пор сохранились, будто бы каждую ночь вымачивались в формалине. Они руководили потоками, презрительно оценивали и корректировали машины, если те недостаточно мучали людей требованиями. Я вошла в Центр, затем неспешно выполнила процедуры дезинфекции, выслушала парочку непрошенных советов и, наконец, позволила жерновам партийного аппарата пережевать меня.
Я кое-как выбила повышенную выплату в связи с возрастом, вредом для здоровья, семейным положением и бла-бла-бла. Пришлось побродить по медицинским комиссиям, чтобы доказать: мой организм не был готов к воспроизведению потомства, и потому я так долго отказывала себе в этой славной миссии, но всё же решилась, хоть и последствия будут страшны. Первые месяцы я ещё отстаивала позицию, что не могу быть беременна из-за отсутствия хоть какого-нибудь контакта с мужчиной, но всё выступало против меня.
Как маленькой девочке врачебная комиссия показывала мне пестик, тычинку, а затем хромосомы и эмбрионы. «Это мог быть контакт против вашей воли, например, во сне», – как-то весело заявили мне однажды, перекрывая все остальные аргументы. – «Или вы сами от нас скрываете какое-нибудь спринцевание. Вы думаете, мы впервые такое слышим?».
Они вынудили меня поставить галочку в согласии, что при осложнениях в первую очередь спасут плод, жадно проследив за тем, как нерешительно я предоставила для этого свою биометрию.
Я знала, что не первая. Даже знала, где найти женщин, с которыми можно разделить общее горе, но я боялась примкнуть к ним, признаться себе, что совершила ошибку, и даже осознать, как это со мной произошло. Ясность оказалась не так важна; страх законсервировал меня в осознанном неведении, а горе припечатало меня в форме законопослушной гражданки, и правда осталась где-то неразличимо глубоко внутри. С ложной готовностью я подписала договор сделки, по которому необходимо было воспитать в благополучии будущую героиню Федерации и К-3, а затем согласилась с тем, что если сделаю что-то не так – у меня изымут ребёнка.
Я вышла из центра с крипто-кошельком, заменяющим огромную сумму федеральной валюты, огляделась по сторонам и спрятала носитель в карман так, словно он ничего не значил. Это целевые деньги – они могут быть использованы только на ребёнка, желательно – на его здоровье и образование. Я не знала, как ей распорядиться, но уже предполагала, что найду способ обналичить эту выплату, чтобы потратить её как-нибудь импульсивно, словно мама оставила мне пятьсот устаревших рублей на чипсы, уехав на давно затопленную дачу.
Мне было опасно так долго и далеко ходить: ноги опухли, и носки словно стальным кольцом впились в лодыжки, потому что компрессионные чулки сложно надевать самой. Голова болела, в глазах поплыло, но я шла и шмыгала носом, наслаждаясь безветренностью в обнесённом забором городе. Иногда в голове мелькало, что часть мира – ядерная пустыня, что я – выжившая, и смотреть надо на небо, в космос, а не вокруг, но всё-таки ничего кроме собственных проблем меня больше не трогало.