Страница 92 из 120
— Теперь ты скифская кобыла, Зефир. И часть нашей команды, – умасливаю я её нежным тоном, глажу по белой пятнистой голове. И говорю на родном своём языке, хотя не знаю, что раньше знавало и слышало животное. Потом беру повязку и рассказываю ей правила. – Наши Боги хотят проверить мастерство искусства скачки. Но скакать будешь ты сама – главное, не скинь наездника. Послушайся его, прошу. Когда он легонько ударит тебя..
Зефир тут же сдавленно ржёт, не соглашаясь со мной. Мотает головой, стараясь отстранить меня, и Камал даже пытается её приструнить – но я тычу его, чтобы прекратил пугать чудесное животное.
— Не ударит, но приложит ладонь к твоему боку – и быстро похлопает..
Кобылица вновь откликается, но уже более благосклонно – я сама похлопываю её по шее, чтобы она смогла оценить безвредность намерения. Она позволяет себе слизать с моей руки остаток лакомства, и так мы становимся подругами. Я вяжу ей на морду непрозрачную повязку и много раз оборачиваюсь на Солнце – Он стоит у нас всех за спиной, наблюдает, чтобы никто не посмел обмануть. Плевать ему под песчаные ноги – непозволительная трата влаги. Я снова обращаюсь к лошади, чтобы не злиться. Рифка подходит к нам пожелать Камалу удачи (у них даже появился какой-то особый жест – бьются кулаками), а заодно и оттащить меня, чтобы не мешала.
— Пойдём уже, воительница из племени Ветра, хватит тут скорбь разводить..
Напоследок я снова выражаю лошади верность и благосклонность, а после отхожу от животного на два шага в сторону. Тянусь лбом к ладони Камала, но он убирает руку, хотя Рифку ударил в кулак сразу же.
— У нас так не принято, – объясняет за него Патимат. Я смотрю на них двоих недоверчиво, сощурившись.
— Будь мы в каганате, я бы не стала, – я звучу на удивление уверенно для той, кто в степях всегда остерегалась теней. Камал мог бы стать самой опасной из них, если бы я его встретила в пустошах, но мы-то на Олимпийских играх, а здесь у всех одна судьба и один исход. – Так позволь же мне выразить благодарность за то, что ты с достоинством принимаешь опасность сорваться со скалы. Я много прошу?
Бати подначивает брата локтем в бедро и отходит тут же – так сдержанно, но они прощаются тоже, и даже если один раз и навсегда – им достаточно их особенного внутреннего языка. Мне не жаль смущать скромного аварца, я касаюсь лбом его ладони, как коснулась бы ладони каждого, кто ради меня вскочил бы на слепую лошадь и поскакал в сторону пропасти.
— Ох вы, скифы..
— Звучит так, словно ты хочешь выругаться, – горделиво подозреваю я. – Но вот что – скифы теперь не дикари, скифы избраны Богами. И ты избран Богами, аварец. Вот тебе и напутствие.
И он мычит тут же что-то на аварском. Хоть я совсем не знаю языка, по губам понятен посыл – Камал проклинает всех наших Богов. И я тайком тоже.
КОМАНДА ИРАИДА
Я жив только благодаря Шаме. Никто не бросился мне на помощь, кроме неё. Самая безрассудная? Или это остальные трусы?
Вокруг один шум, я не могу даже осмыслить, что со мною произошло.
— Как нога? – кричат одни.
— Как дыхание? – вторят другие.
— Ещё выстоишь? – насмехаются третьи.
Всё их беспокойство кажется мне таким же ядовитым, шипящим и мутным, как суть Моря. Передо мною меняются люди – но я гляжу сквозь них, на каменную глыбу на краю когда-то бескрайней неизведанной воды. Неспроста Море изгнан, так ведь? Он лезет мне в голову, но мыслей ему распознать не даю. Я мог бы поклоняться ему, а мог бы ненавидеть, но теперь не чувствую ничего, кроме отвращения.
— Я.. в порядке, – вру, стараюсь звучать громче, но у самого в ушах как будто песок – всё через силу воспринимаю, почти мучаясь. Вокруг меня всё ещё гудит вода о скалы.
Атхенайя тут же отступает от меня, словно я накричал на неё, оскорбил или оттолкнул. Боги играются нашими жизнями, и пусть, но то, что они творят между нами – стравливают, наказывают за проигрыши, – это уже не атлетика, а то, что предки называли войной; гнусная борьба чьих-то потребностей и интересов, которые всегда несут за собой горе и разруху.
— Мы их не уберегли, Найя, – с сожалением говорю я. – Мы не справились.
Я киваю в сторону юношеских команд, которые вовсю готовятся ко второму состязанию, и боль от осознания шаткости их судеб отзывается во мне сильнее, чем рана, натёртая жёсткой подменой.
— Ну почему же, – она говорит так, словно я её ученик, которого удалось возвысить, – посмотри на них ещё раз. Разве не сплотились народы? Разве твои атлетки не во главе всех Игр?
Я смутно вспоминаю наш с ней разговор, когда она, будучи деканшей главного в Союзе Института, продавала мне в наставничество какую-то царевну за много золота и несчастный учительский браслет – награду, которая обернулась мне сегодняшним днём. А потом и скифку доверила, потому что некому больше было с ней возиться, несмотря на такой-то триумф. «Быть может, это мы и прогневали Богов, Найя..» – хочу сказать вслух, но терплю. Её здравый ум отсутствует. Искренности в нас было мало: мы оба смертны и искали славы, мечтали состояться. Ты хотела детей, Найя, всю жизнь хотела, но Боги отняли у тебя право их иметь, и тогда ты на своих плечах несла целый факультет детей, зная, что всего лишь через десяток лет они вынуждены будут пережить ещё один мор, какой случался с нашими предками, ибо ничего, кроме вопросов без ответа, мы бы им не оставили.
— Кто пойдёт на лошадях? – говорю я вместо всего своего гнева.
— Путеводный! – Филлиус кричит издалека. – Я ездил пару раз, старшая сестра трудится на виноградниках на извозе..
— Тебя огласили Боги? Присвоили это опасное испытание? – участливо уточняет Найя, опять она мать для всех.
— Я внутри чувствую, что выбор сделан. Это как единственный возможный исход.. Просто хотел сказать, чтобы ты знал, что я.. готов. Не подведу. Важно ведь выиграть! – Филлиус звучит искренне. Я слабо усмехаюсь ему. А потом он добивает меня всего за пару слов.
«Спасибо, что наставляли меня».
Вот что он сказал – а я всё думал и думал, провожая его на коне, у которого завязаны глаза, который не привык к ездоку: правда ли я его наставлял?
Филлиус помогал мне преодолевать барханы, подносил инвентарь на тренировки, постоянно бродил рядом, надеясь выслужиться, а я раздражался этой назойливости.. если я его и приучил к чему, то, возможно, только к своей неблагодарности. И всё же он отвечает мне добром до сих пор – заслуженно или нет. Милый Филлиус, если бы ты только знал, что и я желаю тебе добра.