Год Горгиппии

Конечно, Ираид немного раскачается, приведёт подмену в подвижность и захрустит серебристой сталью – он не в первый раз сталкивается с трудностями на старте, я уверена. Я вспоминаю, каково было переживать за него с самого детства. Из царской ложи он казался мне маленькой песчинкой в обилии красок старого стадиона. О его успехах я узнавала только по крикам тех, кто также разделял мою любовь к нему, но при том находился куда ближе. Я мечтала, о, я правда мечтала! Чтобы величайший атлет Союза упражнялся совсем рядом со мной, на расстоянии пары размашистых шагов. Я недостойная для него соперница, вот что. Моё место так и осталось на трибуне среди тысяч голосов. Как же стыдно, что я не успела его ободрить добрым словом, а ни за что наказала, когда поддалась в усталости и злобе самым дурным оскорблениям на глазах у других.

Я осторожно развожу ноги по обе стороны и сгибаю колени, как делает он, готовясь к прыжку. Когда мы вместе тренировали планку, мне было легче от одного понимания, что я не одинока в своём труде. Ираид всегда правильно и чётко управляет своим телом – всем нам, прочим атлетам, на зависть, – потому что рождён, чтобы сиять на стадионах, и сам это знает. Я чувствую себя обязанной поддержать Ираида, но физически не смогу прыгнуть и часть того расстояния, которое ему предстоит.

Хлопок старта, атлет вынужденно прыгает, отрывается от начала, сильно скрипит и звенит его подмена, крик боли, удар о землю. Я не смогла стать свидетельницей того краха, который Ираид долго оттягивал. Рано или поздно он должен быть пасть в глазах людей, как неспособный более быть их величайшим чемпионом. И я страшусь, что если гляну на него, распластанного на жестоком песке, то тоже потеряю Путеводного. Без него мне не выиграть эти Игры.

КОМАНДА ШАМСИИ

Я смогла вернуть Ираиду маленький долг. Когда его подмена слетела с бедра и на песок капнула кровь из рассечения на смуглой коже, я не задумываясь ринулась к нему, чтобы помочь, – даже поперёк его собственной команды. Все закричали, словно старались предостеречь нас от чего-то, что было видно только издали.

Стараюсь следовать правилам, но плохо запоминаю, когда волнуюсь. Наверняка я нарушила непреложный закон; или это наказание за проигрыш Ираиду. Подхватив его под мышки, я попыталась найти опору, чтобы поднять тело, – и только тогда чувствую, что под моими ногами проваливается земля. Никогда ещё я не гневалась так на Богиню, как в этот миг!

Песок стягивается, вваливается вовнутрь, словно под ним всегда была пустота, только ранее нам неведомая. Мы проваливаемся медленно, и сопротивление во многом ускоряет погружение.

— Прошу, не дёргайся, – тихим, но дрожащим от напряжения голосом говорит мне Ираид. Он старается не душить меня, но держится крепко. Песок уже дошёл до бёдер, и я понимаю, что моё тело легче и у меня есть небольшой запас времени удержать его.

— Ложись на песок! – кричу я, когда понимаю, что удержаться на такой подвижной поверхности можно как на воде. Море научило меня не доверять ничему, что пытается подобраться к горлу и задушить. – Ложись всем телом!

Я сама падаю на спину, продолжая держать Ираида то за локоть, то за плечо, – руки соскальзывают, но я не сдаюсь. Внутри жгучее опасение, что если выпущу, то потеряю его в пучине. Кругом нас суетятся те, кому мы небезразличны, но понять, чья именно помощь касается то рук, то ног, не получается, потому что все наверняка боятся подвижного песка и суются осторожно, чтобы не погубить себя самих.

Рифка бросает мне свою косу, плотную, как верёвка; она стегает меня по телу и жалит змеёй. Рифка кричит: «Хватайся!» – но это означает оставить Ираида, который уже наполовину потерян. Боги смеются над нами, проверяя на верность и честность. Я отказываюсь, прошу дать мне что-то под ноги, чтобы я смогла зацепиться и подтянуться.

Тогда они бросают верёвку, скрученную из старых хитонов, я кое-как цепляюсь ногой за петлю и позволяю спасителям потянуть на себя. Они явно прилагают много усилий, потому что громко и дружно ухают, делая рывок за рывком. Их старания обжигают мою кожу, и только потому, что верёвка сделана из мягкой ткани, они могут волочь меня к безопасному куску земли. И со мной вместе – Ираида, но тому приходится тяжелее. Он впрыгнул в эту ловушку сам, попался и должен был поплатиться за проигрыш. Но я не хочу уступать Богам, жизнь Ираида – не плата и не жертва на их алтари.

Ираид погружён почти по грудь, и его рёбра до того сжаты, что каждое слово (он продолжает мне подсказывать, а я не различаю эти наставления) даётся ему с большим трудом и хрипом.

Кто-то опять кричит мне бросить его, но я знаю, что, если отпущу – песок победит. Солнце победит. Земля победит. А Море проиграет.

И какой смысл соревноваться дальше? Может, один Ираид – взамен других, но я Владыка племени, и я никогда не предам своих людей.

Мне причудилось, что это голос Ксанфы, – или я лишь переживаю, может, и вправду она предательница нашего учителя, лишённая всякой совести и преданности избалованная царевна. Отчего-то эти жестокие мысли придают мне сил, и я делаю рывок руками, такой же сильный, с какими тянут меня саму за ноги с другой стороны. И наконец песок поддаётся, потому что я чувствую движение чужого тела вперёд; ощущаю, как бархан отдаёт мне желаемое. Совместные старания приводят к нашему спасению, и, как только это случается, песок перестаёт пожирать сам себя.

Мы долго пытаемся отдышаться, лёжа на уже безобидной земле. Нас прикрывают полотнищами неясно каких команд, обливают водой и кладут на руки и ноги мешочки со льдом – заботливо припасённые дары от Моря.

— Что это за шум? – спрашивает Ираид тут же, как чуть приходит в себя. Ему сильно досталось: обрезанная нога рассечена, рёбра наверняка потрескались от такого давления – но он беспокоится из-за головы. А головы у нас у всех спутаны. Мне же проще оставаться преданной и послушной телу.

— Какой шум? – спрашивает заботливая Атхенайя. Она мокрая от пота, потому что тянула наряду со всеми. Даже мне чуть достаётся её материнской участливости мокрой тканью на лоб.

— Волны. Как-то слишком громко бьются о скалы, так ведь? – он прикладывает пальцы к своей голове, пытаясь намекнуть, что она раскалывается изнутри.

Но Море не шумело – не для нас всех, по крайней мере. Внутри Ираида наставник бушевал от случившегося проигрыша.

— Это было очень глупо!