Страница 77 из 120
К ногам что-то липнет, и я вскакиваю. Рукой нащупываю икры – какими вздутыми, чужими они мне кажутся в темноте! Я не привык долго находиться в помещениях настолько прохладных. Жара – вот мой постоянный спутник. Но храм освещается Солнцем только во время жертвоприношений, в другое же – здесь сыро от моря, затхло от камня и только через специальные отверстия по бокам попадают свет и ветер. Лучи Солнца не достают до меня, лишь лёгкий сквозняк касается тела, лежащего на камнях. Так и ощущается величественная царская могила? После погребального костра останки обычно сгребают воедино, откладывая кости, – ссыпают в глиняную вазу, а ту ставят в мраморную ячейку под памятную табличку. Все мы заканчиваем в мраморе или под ним – и на века заперты в нём, как я здесь и сейчас.
— Мне всё равно! – смелею я, массируя измученные ноги. – Можешь мучить и пугать, покровитель. Я и так тебе всю жизнь посвятил.
Теперь, когда я согнулся, чувство тела возвращается ко мне. Иногда думаю, что я и сам выточен из камня, а после вспоминаю – нет, мой живот слаб и внутри него тянет, если я долго не ем; нет, мои пятки изрезаны мелким песком до шрамов; нет, спина ноет, если я долго стою на ногах, – в общем, я совсем мягкий и не такой прочный, каким хочу казаться.
Но когда меня почитают как полубога, я обмякаю от сладких людских речей, плыву по их течению и позволяю молве лепить меня, собирать подтёкшую глину подпорками, запечатывать меня обратно в отлитую отцом форму чемпиона.
Прохлада храма сменяется привычной духотой, пожаловал Восход. Он покровительствует мне даже охотнее, чем его Отец, – Боги поменьше всегда среди нас, просто носят маски. Однажды я целовал женщину с божественным взглядом, ярким и пленительным; и дрался с мужчиной, приставившим к моему горлу клинок в винных питейных, и у него был тот же взгляд – это Восход почтил меня своим присутствием.. А быть может, я перебрал с голодовкой и у меня сильно кружилась голова в оба эти раза.
— Ираид..
Голос эхом разносится от крыши храма, стекает по стенам и отзывается дрожью каменных плит под моими ногами. Я отвожу толчковую ногу назад, упираясь ею в землю, поднимаю локти. Мне не нравится борьба, я избегаю этого вида атлетики: мне всегда казалось, что захваты, удары и противостояние – это совершенно не про искусство. Замахиваться и метать диск или копьё, толкать ядро, бегать или прыгать – здесь я выгляжу хорошо. Но в неравной борьбе..
— Кто здесь?
Я машу рукой в темноте, но не могу никого нащупать. Вокруг меня волнуется воздух, я это буквально чувствую, ведь жара прибывает в храм стремительно, падая, будто завеса между арками.
— Ираид..
Теперь голос хрипит. Я прочищаю горло и говорю строго:
— Я величайший атлет Союза, не смей шутить со мной, жрец.
Смею предположить самый лёгкий исход – юные жрец или жрица вопреки запрету пробрались через лазейку в храм, чтобы наблюдать за таинством моей молитвы. И, услышав мои отчаянные речи, эти несносные молодые люди решили подшутить надо мной – притвориться голосом с небес. И в силу артистичности выходит у них правдоподобно. У меня вырывается нервный смешок.
Я общаюсь с Солнцем – и именно поэтому люди кричат с трибун моё имя. Игры проходят в разных полисах, но всегда едины тем, что заканчиваются долгим шествием до храма Солнца – желательно по опасному, сыпучему берегу, каменистому или песчаному, голому или поросшему редкой порослью. Долгая изнурительная процессия начинается сразу после моего триумфа – пешком и на лошадях – ненужное для меня последнее испытание, которое сейчас, когда так нужны хоть какие-то силы, может выйти боком. Тело сдаётся этой усталости, правая нога пульсирует болью.
— Величайший ли? Или только слабак, которому везёт?..
— Темнота тебе не помощник, – я начинаю угрожать неизвестному. Судя по звучанию, он здесь один. Не смеётся, и я не слышу даже дыхания. Только надтреснутый, злой и пакостный тон. – Покажись мне. Дай свет, если это ты, Солнце.
Полная темнота сгущается сильнее. Моим глазам, привыкшим к яркому свету, безумно тяжело разглядеть хоть что-то.
— Или ты, Восход?..
В тишине чиркает, словно палка о камень, и один из огарков вспыхивает вновь. Слабое пламя почти не даёт света, но танцует небольшим отсветом по соседствующим с ним яствам. Я замираю, глядя глупым бараном на виноград, в гладкой кожице которого теперь отражается огонь.
— Зажги остальные сам, смертный, – голос звучит остро, как лезвие аварского клинка у рёбер.
Я каменею, не в силах выполнить этот приказ. И огарок, дотлевая, проливает огонь на сухоцветы, которыми украшены скифские подношения, – уродливые степные растения вспыхивают и тлеют прямо на моих глазах. Теперь света становится больше, но я не могу разглядеть божественный лик – хотя верчусь на месте, ведь глаза Восхода видятся мне из каждого угла.
— Сжечь свой собственный храм? – кричу я Солнцу, подославшему ко мне своего не гнушающегося насилия сына. – Таков твой указ?!
Восход выполнит, должно быть, любую прихоть своего отца – он Его любимчик. Ужасные нам с ним достались отцы: требовательные и слишком влиятельные, чтобы сопротивляться им.
Огонь самоцветов стихает, а после загорается с новой силой, будто из пепла восстаёт. И так раз за разом. А я всё так же не могу пошевелиться.
— Прекрати сейчас же! – из последних сил кричу я. Храм небольшой, его уже почти полностью заволокло дымом.
— Ираид, величайший атлет Союза, – издевательски клокочет злой насмешливый голос. Он в моей голове? Или и правда звучит наяву? – Неужели не сможешь сам выбраться отсюда? Неужели ты слаб? Да, ты слаб..
Я сбрасываю оцепенение, хватаюсь руками за ногу, пытаясь заставить себя двигаться, но сильная судорога мешает. Я вою от боли, меня будто терзает длинная стальная проволока, раз за разом впивающаяся в плоть.
— Всё твоё позёрство на стадионах.. песок в глаза несчастным. Ты говоришь о том, что избран Богом, но Бога рядом с тобой никогда не было и не будет. Ваш мир захлёбывается в собственном тщеславии. Он вскоре иссохнет – солнечный луч сожжёт всё до самого остова. Вот что ты должен передать своим людям. Ради этого они тебя сюда отправили, ведь так? Слушай. А после передай волю Его.