Страница 5 из 51
Он не успел толком осмотреться, как в дверях возникла женщина — и сразу стало ясно, кто это, ещё до того, как прислуга произнесла её имя.
Она была высокой, светловолосой, в платье европейского, а не местного покроя — что-то среднее между парижской модой и практичностью человека, привыкшего к жаркому климату. Двигалась она с той уверенностью, что даётся не рождением, а годами внимания к себе как к произведению искусства, которое нужно постоянно поддерживать в форме. В её испанском Дмитрий уловил лёгкий ирландский акцент — теперь, когда язык открылся ему целиком, он различал и такие тонкости, — который прорезался в первой же фразе:
— Доброе утро, Франсиско. Венансио сказал, что ночью у тебя была лихорадка. Как ты себя чувствуешь?
Элиза Линч. Имя, всплывшее ещё ночью на границе чужой памяти, теперь обрело лицо — умное, настороженное, изучающее его с той внимательностью, с какой смотрит человек, проживший бок о бок с кем-то достаточно долго, чтобы замечать малейшие отклонения от привычного.
Дмитрий понял в ту же секунду: вот кто представляет главную опасность разоблачения. Не министры, не генералы, не даже родной брат — а эта женщина, взгляд которой уже сейчас, за какие-то три секунды знакомства, успел зацепиться за что-то неправильное в его позе, в выражении лица.
— Лучше, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо.
Она подошла ближе, чем позволяли обычные приличия между едва знакомыми людьми, — но, разумеется, для неё это было привычное, обжитое годами пространство близости, — и её взгляд задержался на его лице чуть дольше, чем требовалось для простого приветствия.
— У тебя сегодня странный взгляд, — сказала она тихо, почти без интонации, что делало фразу ещё более пугающей. — Как будто ты не понимаешь, где находишься.
Дмитрий выдержал этот взгляд, не отводя глаз, — единственная тактика, которую он мог противопоставить проницательности человека, слишком хорошо знавшего того, чьё тело он теперь занимал.
— Это лихорадка, — ответил он спокойно. — До сих пор голова немного не своя.
Она смотрела ещё секунду, две, три — и что-то в её лице чуть смягчилось, хотя настороженность не исчезла до конца, лишь отступила на второй план.
— Тебе стоит больше отдыхать, — сказала она наконец, садясь за стол напротив, и добавила, уже другим тоном, деловым: — Венансио рассказал мне про Монтевидео. Это серьёзно, Франсиско.
— Знаю, — ответил он, и впервые за это утро в его голосе не было притворства. — Серьёзнее, чем кто-либо из вас может себе представить.
Она подняла на него взгляд — на этот раз с искренним удивлением, будто услышала в этой фразе что-то, чего не ожидала от человека, которого знала много лет. Дмитрий понял, что сказал больше, чем следовало, но отступать было поздно, а вдобавок какая-то часть его — усталая, вымотанная бессонной ночью, вытесненная из привычной жизни в чужое тело и чужую эпоху, — вдруг взбунтовалась против бесконечной лжи и полуправды.
— Если сейчас мы примем неверные решения, — продолжил он медленно, тщательно подбирая слова, — это может стоить нам всего. Всей страны.
За окном, на плацу, взвод солдат в потрёпанной, но опрятной форме печатал шаг под палящим уже с утра солнцем — люди, которые, если он не найдёт способа изменить ход вещей, в подавляющем большинстве не доживут до старости. Элиза Линч смотрела на него через стол долгим, внимательным взглядом, в котором тревога понемногу вытесняла привычную уверенность, а Дмитрий Орлов, вчера ещё инструктор спецназа в другом мире, сегодня — верховный правитель Республики Парагвай, впервые за это бесконечно долгое утро подумал, что, возможно, самой трудной частью его новой войны станет вовсе не поле боя, а необходимость каждый день, каждый час обманывать людей, которые имели полное право знать правду и никогда её не узнают.
Кофе, поданный слугой, оказался горьким и обжигающе горячим — и это было, пожалуй, единственное за всё это утро ощущение, не требовавшее ни объяснений, ни притворства.
Венансио Лопес
Элиза Линч