Страница 35 из 51
Глава 14
Утро следующего дня Дмитрий начал не с бумаг, как повелось за последние недели, а с решения, вызревавшего в нём ещё с памятного смотра: если армии предстояло воевать не числом, а умением, начинать нужно было немедленно, пока время, отвоёванное у истории дипломатией, ещё не истекло.
— Едем на учебный плац, — сказал он Ресквину, встретив генерала в коридоре по пути к завтраку. — Не парадный смотр. Хочу видеть, как готовят новобранцев на самом деле.
Ресквин, явно не ожидавший такой просьбы с утра, чуть замешкался, но кивнул, и час спустя коляска везла их обоих за пределы города, туда, где на утоптанном поле, окружённом наскоро сколоченными бараками, шла обычная, будничная муштра — не для чужих глаз, а для дела.
То, что Дмитрий увидел, подтвердило его худшие опасения ещё до того, как он успел вникнуть в детали. Новобранцы стояли плотными, тесно сомкнутыми шеренгами, локоть к локтю, отрабатывая залповый огонь по команде — тактика, унаследованная от наполеоновских войн полувековой давности, тактика, при которой плотный строй превращался в идеальную мишень для любого противника, вооружённого нарезным оружием и способного расстреливать такие шеренги с дистанции, недоступной для ответного огня гладкоствольных мушкетов.
— Кто учил их этому построению? — спросил Дмитрий, наблюдая, как очередной залп с грохотом и облаком порохового дыма уходит в сторону деревянных мишеней.
— Так учили и меня, ваше превосходительство, и моего отца до меня, — сказал сопровождавший их полковник, явно гордясь отточенностью движений своих подопечных. — Классическая линейная тактика, проверенная временем.
«Проверенная временем, которое закончилось лет тридцать назад, — подумал Дмитрий, чувствуя знакомый холодок профессионального ужаса, с каким инструктор смотрит на грубую, но фатальную ошибку курсанта. — При Курупаити такие шеренги выкашивались картечью за минуты. При Акоста-Ньу этим же построением гнали в бой детей и стариков, потому что больше учить было некому и нечему».
— Остановите учения, — сказал он вслух. — Постройте роту иначе — рассредоточенными группами, не плотным строем, с интервалами в несколько шагов между людьми. И пусть используют любое естественное укрытие на поле — те кусты, те насыпи — вместо того чтобы стоять открыто.
Полковник и Ресквин переглянулись с той же смесью недоумения и настороженности, что Дмитрий уже привык видеть на лицах военных, когда он предлагал что-то, противоречащее их многолетней выучке.
— Ваше превосходительство, рассредоточенный строй лишает нас силы залпового огня, — осторожно возразил полковник. — Вся мощь пехоты — в одновременности удара, в плотности огня.
— Плотность огня бесполезна, если противник расстреливает вас с двойной дистанции прежде, чем вы успеете подойти на выстрел, — сказал Дмитрий, и в этот момент чужая власть, чужой авторитет верховного правителя позволили ему то, чего никогда не позволил бы простой спор, — прямой приказ, не подлежащий обсуждению. — Постройте роту, как я сказал. Я хочу видеть разницу своими глазами.
Разница, показанная на условном учении спустя полчаса — с холостыми зарядами, с обозначенными мелом «потерями» там, где по расчётам должны были лечь пули условного противника, — оказалась настолько наглядной, что даже полковник, поначалу скептически хмурившийся, в конце учения замолчал, вглядываясь в результаты подсчётов с явным изумлением.
— Рассредоточенный строй потерял вдвое меньше «убитых» при том же огневом воздействии, — доложил он, не до конца веря собственным цифрам.
— Это не отменяет пользы плотного огня там, где нужен решающий удар, — сказал Дмитрий, — но учит людей не стоять беззащитной мишенью там, где укрытие спасёт больше жизней, чем красивая шеренга. Введите это в общую программу подготовки — рассредоточение на марше, под огнём, использование местности. Называйте это как угодно — хоть новым порядком построения, хоть личным распоряжением верховного правителя, но введите.
Ресквин, наблюдавший за учением молча, впервые за много недель посмотрел на Дмитрия не с настороженным скепсисом, а с тем выражением, что появляется у профессионала при виде решения, которое он сам мог бы придумать, но почему-то не придумал.
— Откуда вы это знаете, ваше превосходительство? — спросил он тихо, когда они возвращались к коляске. — Такому не учат в военных академиях Европы, насколько мне известно.
— Лихорадка даёт странные озарения, генерал, — сказал Дмитрий с той же полуулыбкой, что уже становилась его привычным щитом от подобных вопросов. — Считайте это одним из них.
К обеду, когда коляска возвращалась во дворец мимо военного госпиталя — длинного, беленого здания на окраине города, — Дмитрий приказал остановиться, повинуясь порыву, зревшему в нём ещё с первого дня, когда он узнал из учебников истории, что не пули и картечь станут главными убийцами в грядущей войне, а тиф, холера и обычная антисанитария, косившие солдат в разы эффективнее любого противника.
Доктор Фокс — тот самый врач, о котором экономка справлялась в первое же утро, — встретил его у входа с почтительным удивлением: верховный правитель редко баловал госпиталь визитами.
— Покажите мне, как здесь лечат раненых и больных, — сказал Дмитрий, входя в длинную, душную палату, где на койках, тесно составленных друг к другу, лежали солдаты с самыми разными недугами — от переломов после учений до лихорадок неясного происхождения.
То, что он увидел за следующий час, заставило его вспомнить самые мрачные страницы истории военной медицины: инструменты, промываемые в одной и той же воде между пациентами; раны, перевязываемые бинтами, использованными уже не раз; воздух, спёртый настолько, что сама духота казалась переносчиком болезни.
Доктор Фокс, впрочем, оказался человеком образованным, следящим, насколько позволяли местные условия, за европейскими медицинскими журналами, и когда Дмитрий, тщательно подбирая слова, начал расспрашивать его о том, как часто меняют повязки и кипятят ли инструменты, тот отвечал с искренним интересом, а не с раздражением специалиста, которому указывает профан.