Страница 31 из 51
Монтевидео, президентский дворец.
Президент Атанасио Агирре не спал третью ночь подряд — не столько от тревоги за собственную судьбу, сколько от того гнетущего, всё более отчётливого понимания, что судьба эта уже почти не зависит от его собственных решений. Он стоял у окна своего кабинета, глядя на тёмные силуэты крыш Монтевидео, откуда доносился отдалённый лай собак и — если прислушаться — редкие, тревожные звуки, которые опытное ухо безошибочно распознавало как отголоски ночной перестрелки где-то на дальних подступах к городу.
— Ещё одно поселение перешло на сторону Флореса, — доложил военный министр, входя без доклада, что само по себе служило верным признаком того, насколько привычный порядок вещей во дворце начал рассыпаться под грузом непрерывно ухудшающихся новостей. — В департаменте Сальто. Колонисты, вооружённые бразильским оружием, при поддержке отряда, перешедшего границу якобы для защиты бразильских скотоводческих хозяйств.
Агирре не обернулся сразу, продолжая смотреть в темноту за окном, — усталость последних недель отпечаталась в каждой линии его плотной, ссутулившейся фигуры куда явственнее, чем это допускала президентская должность.
— Якобы, — повторил он с горькой иронией. — Сколько ещё «защиты бразильских скотоводческих хозяйств» нам предстоит пережить, прежде чем в Рио перестанут притворяться, что это не прямая интервенция?
— Из Асунсьона пришла ещё одна депеша, ваше превосходительство, — сказал министр, протягивая сложенный лист. — Парагвайский посланник передаёт: Лопес обеспокоен ситуацией и готов рассмотреть меры дипломатической поддержки, но воздерживается пока от прямых военных обязательств.
Агирре наконец обернулся, беря депешу, и пробежал её глазами с той смесью надежды и разочарования, что успела стать привычной за последние недели переписки с северным соседом. Ещё месяц назад он ожидал от Парагвая совсем иного тона — резких деклараций, возможно, даже прямой угрозы Бразилии, — ибо покойный Карлос Антонио Лопес, а вслед за ним и его сын, всегда охотно выступали в роли защитников региональной справедливости, если это давало повод продемонстрировать собственную значимость перед соседями. Нынешняя же осторожность Асунсьона читалась двояко: то ли как трезвый расчёт, то ли — что тревожило куда больше — как признак того, что даже потенциальный союзник не верит в шансы Монтевидео выстоять и предпочитает поберечь силы для более выгодного момента.
— «Обеспокоен, но воздерживается», — повторил Агирре вполголоса, откладывая депешу на стол. — Красивые слова, которые не остановят ни одного бразильского солдата у наших границ.
— Быть может, ваше превосходительство, осторожность парагвайцев — не отказ от поддержки, а её отсрочка, — заметил министр без особой, впрочем, уверенности в собственных словах. — Если Лопес выжидает более удачного момента для вмешательства, наше падение может оказаться именно тем поводом, что вынудит его наконец объявить войну Бразилии в открытую.
— Слабое утешение для тех, кому предстоит защищать Монтевидео, пока Асунсьон выжидает подходящий момент, — сказал Агирре устало, но в голосе его не было настоящего гнева — лишь та же усталая, смирившаяся горечь человека, слишком давно наблюдавшего, как судьба его маленькой страны решается волей соседей, куда более сильных и куда менее склонных считаться с чужими интересами.
Он снова повернулся к окну, туда, где за тёмными крышами угадывалась линия побережья и — дальше, за горизонтом, невидимая, но ощутимая — та самая река Ла-Плата, что связывала между собой три страны, чьи правители в этот самый час, каждый в своём дворце, взвешивали судьбу Уругвая на весах собственных, куда более масштабных расчётов.
— Подготовьте ответную депешу Лопесу, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Поблагодарите за обеспокоенность. И напомните — вежливо, но твёрдо, — что обеспокоенность, не подкреплённая действием, стоит для гибнущей страны не больше, чем сочувствие постороннего зрителя.
Министр молча поклонился и вышел, оставив президента одного в кабинете, освещённом единственной догоравшей свечой, — человека, чья власть таяла с каждой новой сводкой из провинций так же неотвратимо, как таял воск перед ним на столе, и который не мог знать, что депеша, которую он только что распорядился составить, доберётся до Асунсьона в тот самый момент, когда человек, читающий её там, будет взвешивать судьбу не одного только Уругвая, а всего континента — с ясностью, недоступной ни одному из живущих в этом веке правителей, потому что помнил он не только настоящее, но и то будущее, которого отчаянно пытался не допустить.
Император Педру Второй
Бартоломео Митре
Атанасио Агирре