Страница 14 из 51
Дмитрий посмотрел на неё в темноте веранды — на женщину, которая любила не его, а человека, чьё тело он теперь носил, женщину, которой предстояло, если он не найдёт способа изменить ход вещей, пережить войну, стоившую этой стране почти всего её населения, — и почувствовал то же самое, что почувствовал утром при виде детей за приоткрытой дверью: острое, почти невыносимое понимание того, что за абстрактными цифрами катастрофы, которые он помнил из учебников, стоят живые, конкретные люди, чьи лица он теперь знал.
— Что бы ни случилось, — сказал он тихо, — я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это не коснулось тебя и детей так, как могло бы коснуться.
Он тут же понял, что сказал больше, чем позволяла осторожность, — обещание, которое настоящий Лопес, судя по всему, никогда не произносил вслух с такой прямотой, — но отступать было поздно, а вечерняя усталость, копившаяся весь день, ослабила ту бдительность, с которой он держался утром.
Элиза посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались недоумение и что-то похожее на робкую, неуверенную нежность, — взгляд человека, услышавшего слова, каких давно не ждал от того, кому они адресованы.
— Ты действительно сегодня другой, — сказала она наконец, почти шёпотом, и в этой фразе Дмитрий не мог понять, было ли больше тревоги или облегчения.
Он не ответил — не нашёл, что сказать, не солгав снова, — и они ещё некоторое время сидели молча, слушая, как цикады постепенно стихают вместе с ночной прохладой, а где-то в темноте сада, невидимая, но ощутимая, текла река, несущая свои воды к границе, за которой, он знал это точно, уже начинала собираться сила, способная стереть эту веранду, этот дом и эту страну с лица земли, если он не успеет вовремя.