Держать

Глава двадцать четвёртая. Почему

Слёг он в январе, и слёг сразу.

Не так, как оседал весь год, — а за одну ночь: с вечера сидел и перебирал, а к утру не смог повернуться на бок.

Мин делал всё, что умел, и умел он к двадцати одному году много.

Он поил, он парил, он перевязывал, он выносил и обмывал, он готовил по семь раз в сутки и спал урывками у лавки, сидя.

Он вёл счёт.

Жар он мерил ладонью — своей ладонью, приложенной ко лбу и к груди, — и вывел себе шесть ступеней, от «как у меня» до «как у Ланя на третьи сутки», и мерил по шесть раз в день, и записывал.

Он считал, сколько выпито: не по чашкам, а по глоткам, потому что чашка выходила разная. Он считал, сколько съедено, и еда шла ложками, и ложки он тоже считал.

Он считал, сколько раз за ночь тот просыпается, и сколько тратит на то, чтобы повернуться, и во сколько приёмов.

Он завёл под это новую доску, потому что старая была занята.

Он делал это не оттого, что счёт мог помочь. Он делал это оттого, что не делать не мог, и оттого, что если сидеть у лавки шестые сутки и не считать, то остаётся только сидеть у лавки.

За эти дни он выучил, как выглядит человек, который уходит.

Он это и раньше видел — Клина видел два месяца, — но тогда ему было девять лет, и он смотрел, ничего не понимая. Теперь он смотрел, понимая всё, и это было не легче, а хуже, потому что он видел не только то, что видно глазами.

Старик оседал ровно.

Не рывками, не приступами: он опускался, как опускается вода в кадке, из которой берут понемногу и не доливают. Мин мерил его ступенями каждый вечер и получал: пятая, пятая, пятая, четвёртая с половиной, четвёртая.

Четыре дня счёт держался ровно.

На пятый пошёл вниз.

На шестой он понял, что не берёт.

Он понял это по тому же, по чему понимал всегда: жар не падал после отвара, хотя должен был, и падал не тогда, когда следовало, и по числам выходило, что кривая идёт не туда.

Он сел разбирать, и разбирал полдня, и разобрал.

У старика было то же, что у Клина: пыль, лёгкие, годы. Только у Клина это шло три месяца, а тут пошло за неделю, потому что телу было восемьдесят семь и в нём после февраля ничего не осталось.

Лечится это одним. Мин знал чем: он этим лечил четырнадцать лет и вылечил не одного.

Дальше был выбор, и выбор был не про то, чем лечить.

Он был про то, чем именно.

На полке стояло два.

Первый — его собственный, прошлогодний. Он собрал его в июле, на седьмой день после вехи, на южном склоне, до росы; он взял его с трёх пятен из ста девяноста, с тех, которые по его счёту давали лучшее, и брал он их девять лет и знал по каждому, что оно даёт.

И он его смерил.

Он теперь умел мерить не вдохами, а ступенями, и мерил год с лишним, и мера держалась. Его июльский сбор стоял высоко. Выше всего, что у них было на полках, и выше, чем у него выходило когда-либо.

Второй — стариков.

Тот запас, который выручал их в тяжёлое, старик снёс в Брод в голодную весну, всё до последнего, и вернулся с мукой и без запаса. Нижняя полка с тех пор стояла пустая четыре года.

А это было другое.

Это было последнее, что старик собрал сам.

Он собирал в то лето, когда ему было восемьдесят четыре, — на следующее он корзину уже не взял. Мин ходил с ним и нёс корзину, и помнил всё: как тот садился на каждом подъёме, как брал не наклоняясь, а опускаясь на колено и потом вставая в три приёма, как щурился, поднося лист к самым глазам.

Он собрал в то лето мало, много меньше, чем брал Мин за одно утро.

Он перевязал это серой ниткой и поставил вниз.

Он брал оттуда за три года четыре раза и брал понемногу.

Оставалось на две заварки.

Мин смерил оба и получил ровно то, чего ждал.

Свой — высоко.

Стариков — ниже. Заметно ниже, на добрую ступень, и это было понятно и без меры: восемьдесят четыре года, на колене, вслепую, глядя в упор. Он и брал-то, наверное, наугад.

Он смерил трижды в разные часы и с поправками, которые выучил.

Три раза одно и то же.

Ланя он вспомнил и взвесил.

Он это сделал сразу, потому что не мог не сделать: семь лет назад он поил парня своим, и не взяло, а старик заварил своего, и взяло, и парень остался без руки, но живой.

Он взвесил и отложил.

Тот сбор старик делал в пятьдесят с чем-то лет, стоя на своих ногах, на седьмой ступени, беря лучшее из лучшего и берегя это тридцать лет для тяжёлого. И тот сбор давно продан.

А этот собран в восемьдесят четыре, на колене, вслепую, и собран мало, и Мин сам нёс за ним корзину и видел, как это делалось.

Одно из другого не следует. Если тогда взяло от стариковой, это не значит, что возьмёт от всякой стариковой; так же как из того, что верхняя тропа даёт вдвое весной, не следует, что она даст вдвое в июле.

Он это проверил на четырёх примерах, и все четыре легли, и он был тогда собой доволен: он не поддался на то, что похоже.

Он заварил своего.

Он не колебался и не выбирал: тут нечего было выбирать. Он двенадцать лет строил себе меру, чтобы в такую минуту не гадать, — и мера сказала внятно, и он поступил, как она сказала.

Он поил два дня.

Не взяло.

К вечеру восьмого дня он сидел у лавки и считал в третий раз.

Он проверил всё. Заварку — верно. Часы — верно. Крепость — он взял вдвое, как брал Ланю, и это было правильно, потому что восемьдесят семь лет и неделя. Он не пропустил ни одного приёма и не ошибся ни в одном.

По счёту выходило одно: брать ещё крепче и чаще, потому что другого у него не было, а его сбор был лучшее, что вообще есть в уезде.

Он встал, чтобы идти заваривать.

И не пошёл.

Он потом всю жизнь не мог объяснить, что произошло в ту минуту, и не объяснил ни разу.

Он стоял посреди избы, уже повернувшись к печи, и в нём не было никакого голоса и никакого знака.

Он проверил. Он к тому времени видел свои три и смотрел на них год.

Тяжёлое стояло низко и ровно и хотело одного: чтобы это кончилось. Оно не выбирало между полками. Оно не спало пятые сутки и не могло больше.

Быстрое молчало и было замершее. Не то что не тянуло — оно как будто отвернулось: девять лет работы, три пятна из ста девяноста, лучший сбор в уезде — это было его, и оно за это держалось, и предложить ему вместо этого горсть, набранную вслепую стариком на колене, значило отнять последнее.

А голова говорила ясно и говорила правильно: твой выше. Смерено трижды. Всё остальное — суеверие.

Все трое сказали одно.