Держать

Он хотел к человеку, который, услышав про частоты, спрашивает, за сколько столбов. Он хотел просидеть ночь, говоря быстро и не объясняя с начала. Он хотел, чтобы кто-то один раз в жизни понял его с половины слова, и он получил это в прошлом году, и весь этот год про это помнил, и вот поехал ещё.

И то самое, второе из трёх, что тянуло на запад, — было это.

Не отклик. Не «просится». Не восьмая десятая.

Просто ему хотелось, и хотелось сильно, и он теперь мог это видеть, а раньше не мог, и, увидев впервые в жизни собственное хотение, принял его за голос.

Он сидел на пороге до света и складывал итог, и итог вышел короткий.

Он проверил трижды. Он проверял правильно, по своему правилу, тем самым способом, каким проверял всё двенадцать лет.

И трижды получил верное показание: тянет на запад.

Оно и вправду тянуло на запад.

Прибор не соврал.

Он опять — второй раз, после вдохов, — прочёл по верному показанию то, чего в нём не было.

К утру он вывел правило и вырезал его себе не на доске, а в голове, и держал потом полтора года.

Этим трём верить нельзя.

Они не врут, и они настоящие, и они показывают то, что показывают. Но что они показывают — он назвать не может, а раз назвать не может, то и отличить одно от другого не может тоже: хотение от отклика, страх от чутья, голод от беды.

Значит, пока не научится читать, — не действовать по ним никогда.

Значит, решать счётом, как решал всю жизнь. Счёт можно проверить. Счёт можно показать другому. Счёт ошибается там, где ошибся ты, и это видно.

Он записал это и успокоился.

Он второй раз в жизни ошибся тем, что рассудил безупречно.

Осенью старик перестал вставать.

Сначала не каждый день, потом через день, потом совсем.

Он не жаловался и не звал. Он лежал и, когда Мин подходил, говорил, что ничего, и один раз, в октябре, попросил вынести его на солнце, и Мин вынес, и он просидел на чурбаке часа два, глядя на гряды.

Работать он в тот день ещё пробовал: взял пучок и подержал.

Мин смотрел на него от навеса и видел все три своих: тяжёлое стояло ровно, быстрое молчало, тихое не шевелилось.

Изнутри не пришло ничего.

Он посмотрел на старика тем, старым, привычным смотрением — тем, которым мерил двенадцать лет и которое одно у него не врало ни разу.

Старик стоял на пятой ступени.

В прошлом году он стоял на седьмой.

Мин сосчитал в тот же вечер, потому что не считать не мог.

Две ступени за год. От седьмой до пятой — год. От пятой до третьей, если пойдёт так же, — ещё год. А ниже третьей человек не живёт: там стоят те, кого он видел умирающими, и стоят они там несколько дней.

Он проверил на том, что помнил. Клин перед смертью читался высоко, потому что горел; но Клин горел, а старик не горел, старик оседал ровно.

Он взял косулю, зайцев, Ланя под ножом — всё, что мерил за двенадцать лет.

Ровное оседание без жара шло вниз с постоянной скоростью.

Значит, считать можно.

Он посчитал и получил: год, может, полтора.

Он сидел с этим числом и понимал, что оно, скорее всего, верное, потому что все его числа выходили верные — все, кроме тех двух, которые он неверно прочёл.

Потом он посмотрел на второе из трёх, на быстрое.

Оно стояло тихо и не шевелилось.

Он подождал немного, глядя на него, — не потому, что чего-то ждал, а просто глядя, — и ничего не пришло, и он лёг спать.