Держать

Оно говорило одно: это бывает, и бывает не с ним одним, и бывает так давно, что успело завестись название.

Этого оказалось больше, чем всего, что он получил за десять лет счёта.

Он спросил ещё две вещи и на этом остановился, потому что чувствовал, что если спросит третью, то Хэн заметит.

Первое — далеко ли ближайшее такое место.

Хэн сказал, что не знает и знать не хочет, а слыхал, что за Собачьими Зубами есть, и ещё где-то к северу, и что их не ищут.

Второе — знает ли книжник больше.

— Книжник, — сказал Хэн, — знает всё. Он за то и платит.

Мин запомнил и это.

Уходил он на пятый день.

Он унёс с собой три вещи, и все три весили меньше фунта.

Первую он выменял у Хэна за нож — за свой нож, который правил девять лет. Это был обломок с меткой, той самой, за которую книжник платит вдвое, и Хэн отдал его, потому что нож был хороший, а обломок мелкий и битый.

Вторая была доска — плаха в локоть, с тридцатью четырьмя значками по лицу и с зарубками счёта по обороту. Она весила больше, чем всё остальное, и он нёс её шесть дней.

Третьей было слово.

Обратно он шёл шесть дней и почти всю дорогу считал.

Он считал ряды: семь, и два широких промежутка, между третьим и четвёртым и после седьмого. Он считал по своей лестнице и не мог понять, куда её приложить, потому что не знал, где у столбов низ, а где верх, и есть ли у них вообще низ и верх.

Он считал, сколько будет стоить грамота и где её взять.

Он считал, сколько до Собачьих Зубов.

А в предпоследний день он поймал себя на том, что уже второй час считает совсем другое: сколько лет было матери, когда она пропала, и сколько было бы теперь.

Он сбился на этом месте и дальше не пошёл, потому что не знал, зачем считает.

Старик был жив.

Он сидел у навеса, и было видно, что ему хуже, чем в феврале, и что баба заходила не раз в четыре дня, а реже.

Он посмотрел на пришедшего.

— Ну?

Мин поставил мешок.

— Там разметка, — сказал он. — Семь и два разрыва.

Старик кивнул, как кивают тому, чего не поняли и не собираются понимать.

— И слово, — сказал Мин.

— Какое?

— Шов.

Старик перестал перебирать.

Он сидел неподвижно секунды три, и Мин, глядя на него, впервые за десять лет не мог понять, что у того на лице.

— Кто сказал? — спросил старик.

— Копальщик. На Столбах.

Старик помолчал ещё.

— Ну, — сказал он. — Значит, пора.

И больше в тот вечер не сказал ничего, и на другой день тоже, и Мин спрашивал трижды и трижды получил «после».