Держать

Он посчитал, во что ему обошлись полтора месяца на суровой нитке, и получил, что даром: он всё это время проверял снасть, а надо было проверять петлю.

Но проверил бы он петлю, если б у него был волос с самого начала? Он подумал и решил, что нет. Он бы просто ставил и брал понемногу, как все.

Он потом ещё много раз замечал, что плохой снастью выучиваешься быстрее.

К сентябрю он ходил по силкам дважды в день.

Утром до света — обязательно, потому что взятого надо снять раньше лисы; вечером в сумерках — переставить и настроить. Между этим шла работа во дворе, и работу он делал всю, потому что если бы не делал, то ходить бы перестал.

Обход занимал часа три утром и часа два вечером.

Он не считал, сколько это, пока однажды не посчитал.

Вышло вот что. За месяц он провёл на силках примерно сто пятьдесят часов. Из них зайцев он снял двадцать одного, а остальное время шёл, смотрел, переставлял и стоял над тропой.

Сто пятьдесят часов.

Он вспомнил зиму у Клина и камень. Тот камень он носил три месяца, каждый день, через силу, стиснув зубы, и по его собственному счёту выходило, что он потратил на него часов сорок за всю зиму — и это было самое тяжёлое, что он в жизни себя заставлял делать.

Сорок часов через силу за три месяца.

Сто пятьдесят за месяц — и ни разу не через силу.

Он сидел с этим счётом и не понимал, куда его отнести.

Выходило, что дело не в том, сколько человек может. Дело в том, что одно приходится из себя тянуть, а другое из тебя лезет само, и второго выходит вчетверо больше при том же теле и той же каше.

Отчего одно так, а другое эдак, он не понял.

Он попробовал зайти с той стороны и подумать, нельзя ли нарочно сделать, чтоб полезло само. Он вспомнил, как в позапрошлом году пробовал вернуться на ручей и повторял обстоятельства, и как из этого не вышло ничего.

Он отложил и это.

А в октябре он заметил, что оно вернулось.

Он был на дальней тропе, ставил, — и понял, что стоит на коленях в мокром уже давно, что стемнело и что он в темноте всё это время работал на ощупь и работал хорошо.

Он сел на пятки и прислушался к себе.

Оно было не такое, как тогда на ручье. Тогда его ударило разом, и оно длилось сутки, и от него потом остался мусор. Тут не било. Тут оно стояло ровно и тихо, и не мешало, и он в нём был не первый час и, кажется, не первый день.

И главное — оно не мешало делать.

Тогда, на ручье, он не мог остановиться и раскладывал камешки, которые ничего не значили. А сейчас он ставил силки, и силки стояли, и в них попадалось, и всё, что он делал в этом состоянии, потом проверялось на тропе и подтверждалось.

Он просидел на пятках довольно долго, боясь пошевелиться, — так, как боятся спугнуть.

Потом сообразил, что спугнуть тут нечего, и доставил остальные три.

Домой он пришёл заполночь.

Старик не спал. Он сидел у печи и что-то делал, и, когда Мин вошёл, поднял голову и посмотрел на него.

Мин остановился в дверях. Он ждал того, что было у Клина, и был к этому готов.

— Ел? — сказал старик.

Мин подумал.

— Утром.

Старик встал, снял с печи горшок и поставил на стол.

— Ешь.

Он подождал, пока Мин сядет, и сел напротив.

— Ночью не ходи, — сказал он.

— Я не заметил.

— Знаю, что не заметил. — Старик поглядел на него. — Ты в лесу. Тут ямы, и вода, и собаки бывают. Заметишь — уже поздно.

Мин ел и молчал.

— Утром пойдёшь — иди, — сказал старик. — Стемнело — домой. Хоть с силками, хоть без.

Он подождал ответа и не получил.

— Слышишь?

— Слышу, — сказал Мин.

Он и правда слышал и запомнил слово в слово. И знал уже тогда, сидя с ложкой над горшком, что не выполнит.