Страница 77 из 82
Глава 47
После совета замок ещё долго жил эхом произошедшего.
Люди говорили тише обычного, но уже не из страха, а из того особого внутреннего напряжения, которое приходит после перелома, когда старый порядок ещё не успел окончательно отступить, а новый уже вступил в силу. Во дворах разбирали завалы, в нижних залах восстанавливали печати, в галереях снова зажигали свет, и постепенно, день за днём, дом возвращался к самому себе. Однако это уже был не тот замок, в который я когда-то вошла чужой, настороженной и внутренне готовой уйти при первой возможности. Он принял меня слишком глубоко, чтобы я ещё могла обманывать себя словом «временно».
Я выздоравливала медленно, к великому удовлетворению лекаря и к не меньшему раздражению моему собственному. Силы возвращались неохотно, тело по-прежнему напоминало о пережитом резкой слабостью и внезапной дрожью в руках, если я пыталась делать больше, чем следовало. Зато весь замок, начиная с прислуги и заканчивая хранителями, почему-то решил, что отныне имеет право заботиться обо мне с почти оскорбительной нежностью. Мне приносили отвары, укутывали шалью, пытались не давать ходить одной по лестницам и смотрели с таким почтительным ужасом, словно я в любой момент могла снова упасть в обморок прямо в супницу.
Райнар вёл себя не лучше.
Впрочем, если быть честной, хуже всех.
Он не запрещал, не приказывал и не следил за каждым моим шагом так открыто, чтобы я могла возмутиться с полным моральным правом. Он просто каким-то чудом всегда оказывался рядом в тот момент, когда мне требовалось подать руку на лестнице, подвинуть стул, забрать из моих рук слишком тяжёлую книгу или тем невозможным тоном предложить отдохнуть, в котором не было приказа, но почему-то было крайне трудно отказать. И при всём этом он ни разу не вернулся к тому разговору в совете, ни разу не попытался использовать сказанное там как довод в нашу пользу, ни разу не заговорил о том, что было между нами, так, словно ожидал от меня немедленного ответа только потому, что мир наконец перестал гореть.
Именно это, как ни странно, делало всё только труднее.
Потому что я уже не могла прятаться за недосказанностью.
Я любила его.
Это знание давно жило во мне, но прежде я могла отворачиваться от него, объяснять себе всё близостью, опасностью, общей борьбой, привязанностью, благодарностью, чем угодно, кроме самого простого и самого честного слова. Теперь такой возможности не осталось. Слишком многое было сказано. Слишком многое пережито. Слишком ясно я помнила, как держалась за его связь там, где уже не осталось ни света, ни звука, ни самой уверенности, что я ещё существую. Слишком отчётливо знала, что выбрала остаться не просто в этом мире, а рядом с ним.
Но одно дело — знать это в глубине сердца. И совсем другое — произнести вслух.
Я откладывала этот разговор почти с тем же упорством, с каким до этого спорила с лекарем. Разумеется, замок, как всякий уважающий себя живой дом, очень быстро понял, что именно я пытаюсь оттянуть, и начал откровенно мне мешать. То Райнар оказывался рядом в тихий, почти невозможный момент, когда слова уже подступали к горлу, и тогда кто-нибудь обязательно врывался с докладом о восстановлении северной стены. То мы оставались вдвоём в библиотеке, и я была уже готова заговорить, но именно тогда Сердце дома начинало биться так глубоко и ровно, что у меня перехватывало дыхание от одной только мысли о том, как много изменилось. То он смотрел на меня тем самым взглядом, в котором было слишком много терпения и слишком мало требования, и я понимала, что если не скажу первой, он всё равно не станет меня торопить.
В конце концов меня спасла Лисса.
Ирония заключалась в том, что именно она, которая когда-то стояла между мной и самой возможностью представить себе подобный исход, первой устала наблюдать за моим благородным малодушием.
Это произошло на закате, через несколько дней после совета. Я сидела в детской, где маленькая драконица, окончательно избавленная от страшной роли узла между мирами, сосредоточенно пыталась съесть угол собственного одеяла с тем видом, который дети во всех мирах придают самым бессмысленным занятиям. Лисса стояла у окна и смотрела, как в саду поднимают новые опоры для сломанной беседки.
— Ты собираешься мучить его ещё долго? — спросила она так буднично, будто интересовалась погодой.
Я чуть не уронила игрушку, которую держала в руках.
— Прости?
— Не делай вид, что не понимаешь, о чём я.
Я посмотрела на неё с осторожностью человека, который чувствует ловушку, но ещё не знает, насколько искусно она поставлена.
Лисса повернулась ко мне, и в её лице не было ни прежней ревности, ни горечи, ни даже того сложного, хрупкого напряжения, которое ещё недавно существовало между нами. Она выглядела просто усталой, мудрой и слегка насмешливой.
— Он смотрит на тебя так, будто ты для него одновременно спасение, бедствие и последняя оставшаяся причина не сойти с ума, — сказала она. — А ты отвечаешь ему глазами женщины, которая уже сделала выбор, но почему-то решила, что признаться в этом — слишком смелый поступок после всего остального.
— Это звучит очень несправедливо.
— Это звучит очень точно.
Я вздохнула и опустила взгляд на ребёнка.
— Может быть, я просто не знаю, как говорить о таких вещах.
— После того как ты встала между моей дочерью и разломом миров, это слабое оправдание.
— Все почему-то считают, что если человек способен на героизм, то он автоматически умеет разговаривать о чувствах.
— Нет, — спокойно возразила Лисса. — Я как раз прекрасно знаю, что это разные таланты. Но один не отменяет необходимости другого.
Я невольно улыбнулась.
— И что, по-твоему, я должна сделать?
— Пойти к нему и сказать правду.
— Как всё, оказывается, просто.
— На словах — да.
Она подошла ближе, осторожно взяла дочь на руки и добавила уже тише:
— Вера, он всю жизнь прожил в мире, где женщину рядом с мужчиной очень легко назвать обещанием, долгом, связью, выгодой, но очень трудно — выбором. Ты уже изменила для него больше, чем, возможно, понимаешь. Не заставляй его снова ждать там, где можно просто протянуть руку.
После этого спорить было уже невозможно.
К вечеру я окончательно устала от собственной трусости.