Страница 72 из 82
Глава 45
Когда я пришла в себя в следующий раз, первым, что я увидела, был потолок собственной спальни.
Точнее, потолок комнаты, которую в замке уже давно с настойчивой естественностью называли моей, хотя сама я до сих пор временами ловила себя на мысли, что всё это временно, случайно и в любой момент может закончиться. Сейчас, однако, сил на философию не было. Потолок плавал у меня перед глазами с укоризненной белизной, голова гудела так, будто внутри неё поселили небольшой, но чрезвычайно деятельный кузнечный цех, а всё тело ломило с тем мрачным упорством, которое обычно означает, что человек сделал нечто героическое, глупое или, как это чаще всего бывает, и то и другое одновременно.
Вторым, что я увидела, был лекарь.
Он сидел рядом с кроватью с видом человека, твёрдо намеренного не дать больной умереть хотя бы назло её собственному характеру. Это был сухопарый пожилой мужчина с длинными тонкими пальцами, седеющими висками и выражением лица, которое наводило на мысль, что за последние сутки он уже пережил достаточно чужого упрямства и не расположен терпеть новое. На коленях у него лежал раскрытый ящичек с пузырьками, бинтами, какими-то пластинками, пахнущими горькими травами, и ещё целым набором вещей, на которые я посмотрела с совершенно инстинктивным недоверием.
— Нет, — сказала я хрипло.
Лекарь даже не моргнул.
— Вы ещё не знаете, что именно я собираюсь сделать.
— Это не имеет значения. Нет.
Он вздохнул с усталой терпеливостью человека, который услышал это уже не впервые.
— Госпожа Вера, вы трое суток находились между жизнью и весьма неприятной альтернативой, после чего пришли в сознание всего полчаса назад. Ваше мнение о целесообразности лечения может быть принято к сведению исключительно как любопытный риторический материал, но не как руководство к действию.
Я с трудом повернула голову на подушке и мрачно посмотрела на него.
— Во-первых, я сама лекарь.
— Поздравляю.
— Во-вторых, я прекрасно знаю, что мне нужно.
— Разумеется. Именно поэтому вы довели себя до состояния, при котором Сердце дома, как утверждают свидетели, на минуту перестало биться в привычном ритме.
— Это было единичное недоразумение.
— Это было клиническое безумие.
Я уже открыла рот, чтобы достойно возмутиться, когда дверь в комнату распахнулась, и на пороге появился Райнар.
Он вошёл быстро, почти резко, явно не спрашивая разрешения ни у кого, включая, вероятно, богов, судьбу и старшего лекаря замка. Выглядел он, если быть честной, не лучше меня. Под глазами залегли тени, лицо осунулось, на виске ещё сохранялся бледный след от плохо зажившего разрыва, а в движениях чувствовалась та усталость, которая наступает не тогда, когда человек не спал ночь, а тогда, когда он слишком долго держался исключительно на воле.
Однако всё это не мешало ему смотреть на меня с выражением, от которого я сразу поняла: сейчас начнётся.
Он остановился у кровати, смерил меня взглядом и, не здороваясь, спросил:
— Почему лекарь стоит с таким лицом, будто собирается связать тебя простынями?
Я закрыла глаза на секунду.
— Потому что он тиран.
— Потому что ваша пациентка убеждена, будто в состоянии лечить себя сама, едва очнувшись после соприкосновения с нестабильной Гранью, — сухо сообщил лекарь прежде, чем я успела возразить.
— Я не «убеждена будто», я действительно могу себя лечить, — сказала я. — Это, между прочим, моя специальность.
— В твоём мире, — уточнил Райнар.
— Тело у меня, к счастью, в обоих мирах устроено по сходным принципам.
— Вера.
Он произнёс моё имя тем самым тоном, которым обычно предупреждают о приближении неприятной, но заслуженной расплаты.
Я немедленно насторожилась.
— Что?
— Ты только что почти умерла.
— Не совсем.
— Это не повод для гордости.
— А я и не горжусь. Я просто уточняю.
Лекарь тихо кашлянул, очевидно, размышляя, стоит ли вмешиваться в семейную сцену, которой он явно не заказывал, но уже не мог избежать. Райнар перевёл на меня взгляд, в котором было слишком много усталого бешенства для человека, проведшего, как я подозревала, последние дни между моим ложем, залами совета и развалинами замка.
— Ты трое суток не приходила в себя, — сказал он уже без всякой иронии. — Тарвен успел трижды объявить, что если ты вообще проснёшься, то это будет чудо. Лекарь дважды велел мне готовиться к худшему. Лисса запретила кому бы то ни было произносить это вслух в пределах детской. А ты открываешь глаза и первым делом начинаешь спорить о припарках.
— Потому что припарки пахнут так, будто кто-то сварил в одном котле плесень, горечь и моральное осуждение.
Лекарь оскорблённо выпрямился.
— Это редкий восстановительный сбор.
— Он пахнет как редкий восстановительный покойник.
На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом лекарь медленно повернул голову к Райнару.
— Я ведь могу её усыпить.
— Не можете, — сказала я быстро.
— Могу, — отозвался он.
— Не смейте.
— Уже хочется.
Райнар закрыл лицо ладонью.
— Я, кажется, начинаю понимать, почему ты нравишься дому, — пробормотал он. — У вас одинаковые представления о допустимом уровне разрушений.
— Это клевета, — сказала я. — Дом хотя бы не пытается меня поить настоем из сгнившего подоконника.
— Если бы вы выпили настой десять минут назад, — ледяным тоном заметил лекарь, — у меня не было бы необходимости участвовать в этом разговоре.
Я приподнялась на локтях — и немедленно об этом пожалела, потому что комната качнулась, а в висках ударило так, будто кто-то решил изнутри расколоть мне череп небольшим, но настойчивым молотком. Райнар оказался рядом прежде, чем я успела сделать вид, что всё в порядке, и очень твёрдой рукой уложил меня обратно на подушки.
— Лежи.
— Не командуй.
— Тогда хотя бы не падай с кровати из принципа.
— Я не падала.
— Потому что я успел тебя удержать.
— Это всё равно не считается.
Он уставился на меня так, как смотрят на человека, которого очень хочется одновременно обнять и придушить.
— Ты невозможна.
— Жива, — поправила я. — Это сейчас важнее.
— Не смей превращать это в аргумент.
— Почему? Очень удобный аргумент.
— Потому что у меня до сих пор руки трясутся, когда я вспоминаю, как ты перестала дышать.
Эта фраза, сказанная не громко и не особенно пафосно, прозвучала в комнате так резко, что даже я замолчала.