Онесто

Три

На следующий день я постучался в дверь Гвидо Контина по прозвищу Коньяк, но мне никто не ответил.

Он жил в заброшенной железнодорожной будке узкоколейки, по которой когда-то вихрем сновал старенький паровозик «Малле́», с гордостью древнего фаэтона возивший среди гор немногочисленных туристов.

Я постучался снова, и вновь безрезультатно.

Развернувшись, чтобы идти восвояси, я увидел его вдалеке, направляющегося в сторону дома.

Он медленно приближался.

Заметив меня, он остановился.

И приподнял шляпу в знак приветствия.

– Рад снова увидеться, – прокричал он.

Я тоже поздоровался.

Добравшись до дома, он остановился, опираясь на стену, чтобы отдышаться.

– Следует отплатить вам за вчерашнее гостеприимство, – сказал он. – Проходите, выпьем чего-нибудь.

Он подошел к двери, выудил из кармана связку ключей, выбрал один из них, затем слегка согнул колени и, тщательно прицелившись, с точностью старого снайпера вставил ключ прямиком в замочную скважину.

Потом вошел, и я вместе с ним.

Обстановка в комнате, где он жил и ел, была весьма скудной: в центре стоял деревянный стол, у стены притулилась плитка.

– Жена, ну-ка доставай вино и налей нам по стаканчику, – крикнул он.

Но тут же сам достал оплетенную бутыль и наполнил свой стакан.

В мой стакан он плеснул лишь капельку и разбавил до верха водой.

– Жена, разве это вежливо? – проговорил он. – У нас гости, – сказал он в никуда.

– Вы женаты? – спросил я.

В этот момент из-под стола выглянула серая кошка: один глаз у нее был наполовину закрыт.

– Ах вот ты где. – Он погладил ее. – Это Жена. Моя Жена, – сообщил он и улыбнулся. –  Однажды она появилась здесь невесть откуда, худая и вся мокрая насквозь. Я предложил ей мою любовь, немного молока, курицы, и она решила остаться, так что как-то вечером я попросил ее выйти за меня замуж. Она ответила «мяу». Вот так мы с тех пор и живем.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк порылся в кармане и вытащил белую тряпочку, в которую было что-то завернуто: ничуть не смущаясь, он развернул ее, взял лежавшую в ней вставную челюсть и сунул себе в рот.

– Я пользуюсь ею, только когда ем или когда разговариваю с кем-нибудь важным. А поскольку ем я мало, а говорю еще меньше, то предпочитаю носить ее в кармане, потому что во рту она быстрее изотрется.

Он снова улыбнулся, на этот раз сверкнув прекрасными белыми зубами.

Поднявшись с места, он достал краюшку черствого хлеба, отрезал крошечный кусочек и обмакнул в вино.

Я сделал большой глоток, размышляя об этих пластиковых зубах, хранящихся в кармане.