Страница 8 из 16
Пепел
Мы приезжаем в Сеул на последней неделе 2019 года. Мой брат Эд с семьей ехал из Портленда, мы с ними встретились еще в Сиэтле. В Сеуле я чувствую себя комфортно, хотя почти не говорю по-корейски. В течение четырех месяцев 2000 года этот город был моим домом. Я тогда была не замужем, мою жизнь не отягощали заботы, но ноша горя всё равно на меня давила: за два месяца до того умерла моя бабушка – Хальмони.
За прошедшие двадцать лет я подрастеряла свои познания в корейском языке, потому что совсем ими не пользовалась. Однако я до сих пор могу понять разговор на корейском или хотя бы в общих чертах уловить его смысл, если речь идет о еде, купании, школе и вообще о каких-то вещах, знакомых даже трехлетнему малышу. К тому же я умею читать хангыль[2], хоть и очень медленно (весьма полезный навык, когда возникает необходимость сделать заказ в ресторане).
Члены моей семьи – перфекционисты, они вечно нуждаются в переводах и объяснениях. В пельменном ресторане (он стоит рядом с гостиницей за углом) я объясняю, что корейские пельмени, так называемые манду, бывают шести видов: пельмени, жаренные на сковородке, пельмени паровые, пельмени, сваренные в бульоне, и каждая из этих опций, в свою очередь, существует в двух вариантах – вегетарианском или со свининой. Отпрыск моего брата хочет полпорции жареных вегетарианских пельменей и полпорции паровых со свининой. Объясняю ему, что в Корее в небольших непафосных ресторанах такие нестандартные заказы не практикуются. Нужно выбрать что-то из вариантов, которые четко прописаны в меню. Мать мальчика просит, чтобы я узнала у официанта, нельзя ли всё-таки сделать нестандартный заказ – ну в виде исключения, только один разочек. Делаю глубокий вдох и иду искать молодого человека, которые раздавал нам меню. Он подстрижен под горшок, как артист из K-pop группы BTS. Максимально вежливо спрашиваю на ломаном корейском, нельзя ли сделать исключение. Официант трясет головой: «Аниё»[3] – и повторяет по-английски: «Просто выберите что-то одно». На следующее утро, в гостинице за шведским столом, нам везет больше: там есть разнообразная еда, соответствующая обычному американскому завтраку, и она всем приходится по вкусу.
На следующий день мы берем два такси до станции «Сеул» – по одной машине для каждой семьи. Я обращаюсь к любезной консьержке, которая говорит на безупречном английском. Прошу ее записать адрес на бумажке и отдать водителю, который повезет моего брата с семьей, потому что знание корейского у родичей на уровне абсолютного нуля. Мои дети толкаются и дерутся из-за места – никто не хочет сидеть в середине салона. Для Кики и Оуэна малейшее взаимодействие превращается в борьбу и соревнование. Красный жар досады ползет у меня вверх по шее и охватывает холодные щеки. Мой раздраженный внутренний голос срывается на крик.
– Господи Иисусе, ну просто сядь уже в машину. Давай быстрей, на улице жесть как холодно!
– И зачем мы вообще поехали в Корею зимой, в такой дубак?
И тут Стив – наш буфер, наша палочка-выручалочка, отважный укротитель буйных детей – произносит глубоким басом:
– Оуэн, Кики, вы будете сидеть в середине по очереди!
Впервые в жизни мы оказываемся в роли ВИПов. Поскольку мы собираемся сделать крупное пожертвование в пользу старшей школы Конджу – это альма матер моих отца и дедушки, – нам предоставляют билеты на скоростной поезд, да еще в первый класс. Я никогда даже вообразить не могла, что мы вдруг станем какими-то там меценатами.
В Соединенных Штатах мы относились к иммигрантам среднего класса, без всякой наследственной финансовой базы. Мой отец Ынсоль, специалист по статистике, обеспечивал семье стабильное существование в небогатом пригороде Хьюстона, но не более того. Всё папино «состояние» заключалось в накоплениях на пенсионном счету – отец исправно пополнял его каждый месяц, пока работал в Школе здравоохранения, даже если ради этого приходилось урезать расходы на другие семейные нужды. И еще он ежемесячно отправлял деньги моей бабушке в Корею. Моей артистичной, художественно одаренной матери он выдавал еженедельную сумму на бакалейные товары и разные другие потребности. Мама и сама подрабатывала – шила соседским девочкам платья на выпускной, а богатым леди из Ривер-Оукс, с которыми познакомилась в церкви, шелковые блузки. Всё, что требовалось семье, она покупала на распродажах или в комиссионке в центре города.
Мой папа накопил так много и инвестировал так мудро, что под конец жизни они с мамой смогли поселиться в «Мирабелле». Это высотное здание в Портленде, квартиры в котором специально предназначены для пожилых; в нем создана лучшая в городе система помощи людям с возрастными ментальными проблемами. Родители умерли раньше, чем ожидалось, один за другим, с промежутком в год.
На протяжении всего моего детства отец говаривал, что он просто деревенский паренек родом из Конджу – бывшей столицы царства Пэкче. И он даже мечтать не мог, что после после окончания Корейской войны его примут в Сеульский национальный университет. Когда это произошло, он сам удивился больше всех. К тому же папа говорил, что студентом он был средненьким. Еще одну важную вещь я поняла, лишь когда стала взрослой: хотя его семья, как и мамина, происходила от дворян-землевладельцев (янбан), ей не удалось увеличить свое состояние ни в колониальную эпоху, ни после войны.
Во время моей первой поездки в Корею в 1976 году (мне тогда было десять лет) мамины родственники, которых мы навещали, принимали нас в сеульских особняках или в стильных квартирах, расположенных в высотных зданиях. А вот с папиной стороны все как жили в деревне, так там и остались. Один из отцовских кузенов работал таксистом. Его брат жил в доме без водопровода и канализации. Тем не менее родственники отца владели землей на холмах между Конджу и Тэджоном. Им также принадлежали участки земли с захоронениями предков и целая гора, состоящая из гранита. В ней были высечены могилы моих дедушки и прадедушки.
В 1995 году тело моего деда извлекли из могилы на склоне горы и перезахоронили на Национальном кладбище недалеко от Тэджона. Там он оказался рядом с многочисленными южнокорейскими патриотами, генералами, президентами, политиками, которых становилось всё больше. И это событие полностью изменило ход жизни моего отца и моей семьи.