Страница 12 из 16
Прах моей матери мы решили развеять за лесополосой, вдали от главной аллеи парка. Я заранее проконсультировалась с маминым братом – Осамчхуном, как называют по-корейски дядю по материнской линии. Он сказал, что, строго говоря, развеивать кремационный пепел в публичных местах в Южной Корее запрещено законом, но люди всё равно это делают сплошь и рядом.
Выбрав одну особенно красивую сосну, мы становимся возле нее в кружок. Стив следит за тем, что делается вокруг. Эд звучным баритоном начинает речь – и я невольно вспоминаю, как он пел в душе песни группы Red Hot Chili Peppers, когда был старшеклассником. Да, у моего братишки действительно абсолютный слух.
Оуэн вертится. Он бы предпочел сейчас попинать мячик. Кики смотрит на всё широко распахнутыми глазами. Она унаследовала от бабушки не только азиатскую грушевидную форму лица, но и ее эмпатию – нунчи[6]: девочка сейчас ощущает волны горя, которые испускают тела взрослых. Ей не удалось достаточно близко узнать бабушку, на которую она так похожа. Кики видела мою маму только в дни угасания – она осталась для нее силуэтом с нечеткими очертаниями, полустершимися, как борозды на поверхности мозга, который слишком скудно снабжается кровью.
Мы все произносим по несколько слов. Их мгновенно уносит ветер. Я концентрируюсь на своих родных, которые стоят кружком передо мной, на сосне, на широко распахнутых глазах дочери, на красной парке Оуэна, на холодном ветру, от которого у меня леденеют губы. На эхе, которое раздается, когда комок пепла со стуком ударяется о замерзшую землю. Вот всё и закончилось…
Затем мы пьем чай с десертом в кафе, которое стоит в начале улицы Инсадон, прямо напротив входа в парк. Я там бывала десятки раз, и в каждый мой очередной приход оказывалось, что заведение успело сменить название на новое. Моя мать всегда водила меня туда, потому что любила сладости. Сладкие красные бобы поверх десерта «бритый лед», печенье якква с медовой начинкой, рулет со взбитыми сливками внутри, хрустящие шоколадные круассаны…
И вот сейчас, поминая маму, мы лакомимся десертами и рассказываем байку о том, как Чон однажды в одиночку съела на Рождество целую коробку конфет от See’s Candies – ее самых любимых.
Господин Ким и господин Пак везут нас на Национальное кладбище, расположенное на окраине Тэджона. Дорога занимает около двадцати минут. На месте нас встречают двоюродный брат моего папы (я его зову Аджосси[7]), его жена и их сын Инкюн. Аджосси – сын папиной тети, единственной сестры моего дедушки. Я жила с ним и его женой, когда приезжала в Корею в 2000 году. А Инкюн в это же время гостил у моих родителей в Хьюстоне – там он ходил на курсы английского при университете Райса. Такая вот вышла программа обмена в рамках одной семьи.
Гроб моего деда Ли Чхольха. Церемония перезахоронения.
12 октября 1995 года, Национальное кладбище, Тэджон
Все корейцы всхлипывают, когда Эд развеивает прах моего отца у подножия гранитного надгробия. На нем высечены два имени. Первое – «патриот Ли Чхольха». Рядом, более мелкими буквами, написано: «Мин Гымсун». Это его жена, наша Хальмони. Корейской родне тоже нужно время и место, чтобы оплакать смерть моего отца. Я благодарна тем папиным родственникам, которые смогли присутствовать на церемонии, – среди всей его родни только им было не все равно. У папы не будет никакого ритуала, никаких поминок, никакого иного памятника – только люди, которые хранят его в своих сердцах.
Стоя перед надгробием, мы делаем десятки снимков. Холодное январское солнце светит нам в глаза. Кики бежит наперегонки с Оуэном по главной лестнице, которая ведет на верхний уровень захоронений, где лежат южнокорейские патриоты. Ей почти удается поймать брата. Дети так долго стояли без движения – пусть побегают.
Пока развеивали прах моих родителей, я не обронила ни слезинки. Я иссохла, как пустыня. Но вернувшись домой, я выплакала свою долю слез. Это случалось в минуты, когда я оставалась наедине с собой – вела машину, гуляла с собакой, просовывала карту в щель терминала в сетевом магазине Trader Joe’s. И в конце концов чаша моя опустела.