Страница 11 из 16
Вот и получилось, что мы действительно собрались всей семьей на побережье Орегона – но только без папы. Для мамы путешествие в городок Кэннон-Бич стало последней поездкой в жизни. Отделение, где она лежала, дало нам в аренду инвалидное кресло. Самой трудной задачей оказалось загрузить маму в автомобиль, а после выгрузить из него – а ведь когда-то она была такой худенькой! Да, в больничном заточении ее основательно разнесло. Каждый день ее главным удовольствием была вазочка шоколадного мороженого после обеда.
Говорить она не могла и только утвердительно или отрицательно кивала, когда я задавала ей вопросы.
– Хочешь водички?
– Тебе удобно?
– Тебе нужно в туалет?
Во время поездки мы с Эдом по очереди рассказывали маме обо всем, что происходит вокруг.
– Мы сейчас едем на побережье, туда час пути.
– Мы собираемся развеять половину папиного праха на холме над Кэннон-Бич.
– Помнишь, как ты бывала здесь с папой, когда вы жили в Тигарде?
Мама выглядела смущенной. Грустной. Она улыбалась, лишь когда встречалась глазами с кем-то из своих внуков. В них она видела будущее.
Во время нашей поездки в Корею прах родителей носит при себе Эд. Папа закупорен в экологичную картонную трубку, которую украшает репродукция вангоговских «Ирисов». Мама едет в таком же контейнере, только его покрытие имитирует узор древесины. Ее вместилище выглядит более абстрактно, оно теснее связано с природой, хотя сама она страдала аллергией на деревья, цветы, траву – практически на всё, что растет на улице. У Эда плечи широкие, они могут вынести этот груз. Мои – не могут.
Когда папа умер, распорядитель похорон предложил, чтобы дети написали письма, которые потом сожгут вместе с телом. Кики построила из конструктора «Лего» погребальный костер, а Стив его сфотографировал и распечатал снимок. Оуэн характерным почерком пятиклассника накорябал короткую записку. Он глубже всех ощутил смерть моего отца – у него была особая связь с «дедой». Связь, которую укрепляли проблемы с математикой и вкусные блинчики.
Папина смерть стала для нас шоком. Я больше не смогу через день звонить отцу по телефону. Он больше не сможет спросить, как прошел у Оуэна матч по американскому футболу, какую остроумную шутку отпустила Кики и как у нее прошел пеший поход. Никогда не увидит Брауни – нашу собаку, которую мы спасли в Корее с мясной фермы. И никогда не осуществит свое самое главное желание: присутствовать на выпускном вечере Оуэна в 2024-м. В том самом году, когда папе должно было исполниться девяносто лет.
А что же мама? Когда я наблюдала ее угасание, растянувшееся на десять лет, мне становилось тошно, как от морской болезни. Она качалась туда-сюда между ясным сознанием и сумеречной помраченностью, пока наконец тьма не взяла над ней верх. К моменту, когда она покинула наш мир, от нее оставались только тело и животный инстинкт выживания. Может быть, для художника это как раз идеальный способ уйти. И хотя взять в руки кисть мама уже не могла, возможно, она мысленно витала внутри абстрактных акварельных пейзажей, которые рисовала на протяжении всей своей жизни.
Когда я училась в старших классах, папа сказал мне, что они с мамой планируют пожертвовать свои тела науке, чтобы от их трупов была какая-то польза.
Я сморщила нос от отвращения. Стала просить: «Пожалуйста, не надо! Я не хочу, чтобы какой-то чужой человек кромсал ваши тела в анатомическом театре. Это гадко, мерзко!»
Я потом так и не поняла, прислушался ли он ко мне – слишком уж много времени у него уходило на то, чтобы что-то решать. Он был безумно медлительным: взвешивал все плюсы и минусы, факты и цифры, отсеивал эмоции и предрассудки – использовал собственную версию научного метода, прежде чем прийти к какому-либо выводу. Возможно, когда мой отец составлял завещание для себя и мамы, он принял в расчет и мою подростковую реакцию. В общем, оказалось, что их нужно кремировать. Вопрос о том, проводить ли прощальную службу в церкви, был оставлен на усмотрение живых.
Половина их праха будет развеяна в США. Другая половина – в Корее. Так решили мы с Эдом. Мама и сердцем, и умом была глубоко связана со своим детством, которое прошло в Сеуле. Это место находилось в самом средоточии ее существа; даже атрофия, поразившая мозг, не смогла вытравить его из маминой памяти. Правда, от Сеула, который она помнила, уже не осталось ничего, кроме парка Тхапголь и дворца Кёнбоккун[5]. Всё остальное погибло во время войны.
Папин же прах следовало развеять над могилами его родителей на Национальном кладбище.
30 декабря 2019 года, в день, когда Кики исполняется одиннадцать лет, мы собираемся в парке Тхапголь, в двух шагах от нашего отеля. Сто лет назад, когда Корея была японской колонией, именно в этом месте зародилось движение за независимость. 1 марта 1919 года Чон Джэён зачитал здесь корейскую Декларацию независимости и призвал толпу к протесту против власти японских колонизаторов.
Я, Кики, Оуэн – мы трое кутаемся в теплые парки фирмы North Face, купленные в аутлете на Гилман-стрит в Беркли. Мы хорошо подготовились: удлиненное нижнее белье, теплые боты, шерстяные носки, шапки. Стив до нашей свадьбы ходил в горы, жил в кемпинге в Высоких Сьеррах, так что у него зимнее обмундирование уже было в наличии. Сегодня утром он вышел раньше нас и уехал вместе с нашими восьмидесятилетними родственниками – только эти старики способны так стойко переносить минусовую температуру. Они, знаете ли, войну пережили, холод для них ерунда.
Четыре года назад, когда мы в последний раз съездили в Корею всей семьей, мы побывали в парке Тхапголь вместе с моими родителями. Мама сказала, что это ее любимое место в Сеуле. После уроков она играла здесь до темноты со своей лучшей подругой Чонхва. Тогда мама еще говорила по-английски, но пользовалась этим языком, только чтобы поделиться каким-то воспоминанием из прошлого, из своей жизни до 1962 года, когда она уехала из Кореи в Соединенные Штаты. Мы попытались отыскать место, где стоял дом ее детства, – где-то за отелем, в котором мы остановились. Мы брели мимо магазинов металлической посуды, ресторанов, где подают блюда из свиной пашины, мимо лавок, торгующих бумагой из шелковичной коры, мимо длинного ряда витрин, заполненных кистями для суми-ё, сделанными из конского волоса. Некоторые из этих «кисточек» были ростом с Кики. Но мама сказала: нет, она ничего здесь не узнает.