Страница 78 из 84
- 46 -
Как вернуть доверие и расположение любимой женщины?
Да чёрт его знает. Если честно, то я без понятия.
Серьёзно. Если бы мне кто-то лет десять назад втирал, что я буду сидеть в три часа ночи на собственной кухне, сверлить глазами тёмное окно и ломать голову над этой хренью, я бы посоветовал этому умнику провериться у психиатра.
Мне всегда казалось, что в жизни всё работает по простой схеме, если мужик нужен, то это видно по глазам, по делам, по тому, как она к тебе прижимается. Если нет, то тоже всё ясно, разошлись как в море корабли.
А все эти тонкие материи про «утраченное доверие», «восстановление расположения» и прочую душевную близость — это оставьте романтикам. Тем, кто любит языком чесать о чувствах дольше, чем реально что-то делает.
Только вот жизнь, сука такая, в очередной раз ухмыльнулась мне в лицо и сунула под нос простую правду.
Действие — это, конечно, база. Без него ты вообще никто. Но если ты однажды крупно, облажался... если ты выбил у неё почву из-под ног, то одного «я пришёл, я всё порешал» уже мало.
Это так не работает. Оказывается, тут нужно время. Тонны времени. И терпение такое, чтобы сидеть и смотреть, как она от тебя закрывается, и не сорваться, не начать орать: «Да я же ради тебя всё делаю!».
А с терпением у меня всегда было, мягко говоря, плохо. Я привык: пришёл, увидел, победил. Если проблема — устранил. Если враг — раздавил. А тут врага нет. Есть только твои собственные косяки, которые теперь стоят между вами бетонной стеной. И кувалдой её не разнесешь, только лоб расшибешь. Эту стену надо разбирать по кирпичику. Медленно. Вдумчиво.
И признавать, что по всем статьям я оказался неправ.
Тяжелая это всё же работа возвращать то, что сам же и разбил вдребезги. Но другой у меня на сегодня нет. И завтра не будет. Пока не справлюсь.
Операция у Вари прошла «штатно».
Ненавижу это слово. В нем столько сухой канцелярщины, что тошно становится. Пока ты там, за дверью, считаешь каждую гребаную секунду и чувствуешь, как время превращается в густой кисель, у них всё «штатно».
Восстанавливалась Варвара тяжело. Долго, со скрипом.
Слабость такая, что ложку держать трудно, постоянная испарина и это её упрямое, колючее «всё нормально». Звучало так фальшиво, что даже Лёвка, пацан мелкий, а просек. Спросил как-то шепотом: «Пап, а почему мама улыбается так, будто ей больно?»
А что я ему скажу? Что так и есть? Что она сейчас ломает себя через колено, лишь бы не казаться слабой? Пришлось просто промолчать и прижать его к себе посильнее.
Пока она была в больнице, мы с малым усиленно врастали друг в друга.
Звучит, может, и бодро, но на деле это было не всегда легко. Лёвка обживал мой дом с такой скоростью, что я только успевал в голове галочки ставить. Это уже не гость, а человек, который с утра по-хозяйски проверяет холодильник, выясняет, где лежат его кружка и тарелка, и искренне недоумевает, почему у меня в ванной три одинаковых серых полотенца, а не одно «как у нормальных людей».
Комнату он себе выбрал сам. Без обиняков.
Устроил торжественный обход владений, как инспектор из налоговой. Заглянул в каждую щель, проверил шкафы, оценил вид из окон и в итоге ткнул пальцем в ту, что на втором этаже, покрупнее:
– Эта будет моя.
Мужик. Если решит, танком не сдвинешь.
Я только кивнул.
– Ладно. Значит, твоя.
Комната была... ну, обычная. Стерильная, как гостиничный номер. Чисто, ровно, светло и абсолютно пусто в плане жизни. Смотреть на это было тошно, и я, неожиданно даже для самого себя, вписался в ремонт. Не то чтобы стены сносить, но так, по мелочи.
Сменили кровать на нормальную, подобрали стол, шторы. Лёвка сразу заявил: одна стена должна быть с планетами, как в настоящем космосе. Я пытался вякнуть, что комната будет темной, но он меня быстро приземлил. Полчаса доказывал, что светящиеся звезды на потолке — это лучшее, что можно придумать.
В итоге звезды наклеили. Все до единой.
Я смотрел, как он носится между полками в магазине, выбирает постельное с какими-то зубастыми динозаврами... И понимал одну простую вещь. Наверное, я впервые в жизни делаю что-то по-настоящему вовремя. Пусть и с опозданием.
Дом перестал быть просто коробкой с мебелью. В нем появился запах жизни, разбросанные детали лего под ногами, на которые я матерился по ночам, и это странное, новое чувство ответственности за то, чтобы этому мелкому человеку здесь было чертовски хорошо. Пока его мать сражается за свое здоровье там, в больничных стенах.
Маму Вари из больницы я тоже забирал сам.
Просто потому, что по-другому в моей картине мира быть не могло. Если я впрягся, значит, тащу всех. В день выписки бывшая тёща смотрела на меня так, будто я у неё кошелёк средь бела дня отжимаю.
Настороженно, с этим своим прищуром женщины старой закалки. Из тех, кто скорее зубами забор перегрызёт, чем признает, что ей нужна помощь. Но я любезничать не стал, не тот момент. Просто молча перехватил сумки, открыл дверь машины, взял ее на руки, и под ее возмущения, усадил в машину.
– Варе сейчас и так не сахар, – отрезал я прежде, чем она успела открыть рот. – Значит, все вопросы решаю я. Вопросы есть?
Она долго молчала, буравила взглядом лобовое стекло, а потом вдруг выдала, почти без злости, скорее по привычке:
– Командуешь ты всё так же противно, Гордей. Ничему жизнь тебя не учит.
– Это у меня природное, – хмыкнул я, включая зажигание. – Смиритесь.
Сиделку нашёл за пару часов. Одинокая женщина — кремень, чуть моложе тёщи, спокойная, как удав, и с такими руками... знаете, бывают люди, которые не суетятся, не мельтешат, а просто делают дело. Думал, начнутся терки, бабьи разборки на кухне, делёжка территории. Хрен там. Сдружились почти мгновенно, к моему полному удивлению.
Сначала копались в таблетках и мерили давление. Потом перешли на обсуждение сериалов, от которых у меня уши вяли. А через неделю я, проходя мимо кухни, услышал такие стратегические дебаты, будто они план захвата мира обсуждают. Оказалось — рассада.
– Помидоры — это святое, – доносилось из-за двери уверенное басовитое соло тёщи.
– И перец надо, – мягко, но настойчиво вставляла сиделка.
– Перец у меня всегда плохо всходит, – сетовала тёща. – Я тридцать лет огород держу и знаю, что говорю!
Я постоял у двери, послушал этот бытовой шум и тихо свалил к себе. В такие моменты лучше не отсвечивать. Эта жизнь слишком хрупкая, чтобы лезть в неё своими грубыми лапами. Растёт — и слава богу.