Страница 64 из 84
– Ты… что несёшь вообще? – возмущаюсь обиженно. – Какое сдай? Мам, ты что… – чуть привстаю со стула, – ты мне что, ненужный шкаф, который мешает в коридоре, и его надо вынести на помойку или в гараж? Куда тебя сдавать?
– Я – твоя мать, – спокойно отвечает она, без тени обиды. – И именно поэтому сейчас говорю это, пока голова ещё работает. Пока могу сама за себя решать, а не когда ты будешь в муках гадать, как правильно. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня годами, как я на свою бабку смотрела, – тихо, но отчётливо произносит мама. – И внутри шептала себе по ночам: «Господи, пусть уже…» – она осекается, не договаривает, но я и так слышу этот несказанный конец. – Это самое страшное чувство, – добавляет она глухо. – Когда любишь и устала одновременно. Когда и хочешь, чтобы человек жил, и не можешь больше вот так каждый день. Да и он устал. Ему-то тоже жизнь не в радость уже.
Мама чуть криво усмехается:
– Лучше я сама это озвучу вслух, пока могу. Чтобы тебе потом не было стыдно за свои мысли. Чтобы знала, что я сама так решила. И понимаю тебя лучше, чем кто либо.
Она на секунду закрывает глаза, будто собирается с силами, потом открывает и говорит очень тихо, но так, что каждое слово впечатывается в меня:
– Моя задача как матери, не привязать тебя к себе навечно, цепью к кровати, а отпустить. Дать тебе шанс жить своей жизнью. Воспитывать и поднимать своего ребенка. А не превратить тебя в сиделку с вечной усталостью в глазах.
Пауза растягивается, воздух в палате становится густым.
– Вот это, – добавляет она, – и есть любовь. Не держать любой ценой, а вовремя… отпустить.
Я качаю головой, слёзы сами катятся по щекам:
– Не могу я так, мама. Я не смогу тебя просто… сдать. И жить, как ни в чём не бывало.
– Никто не говорит как ни в чём не бывало, – устало отвечает она. – Будет больно. Будет стыдно. Будет тысяча сомнений. Но ещё хуже, если ты будешь пять лет ходить вокруг меня кругами, с больной спиной, больным сердцем и вечным чувством вины, что устала. Я уже свою жизнь прожила, Варь. Ты – в середине своей. У тебя ребёнок. У тебя, возможно, есть шанс на семью, на мужчину… каким бы он там ни был. Я не имею права отнимать у тебя это всё только потому, что моё тело решило слечь.
– Мам, хватит… – я уже почти рыдаю.
– Ладно, – выдыхает. – Всё. Не буду. Расскажи лучше про Лёву ещё.
Я судорожно шмыгаю носом, ладонью размазываю слёзы по щекам, как школьница, которая забыла платок. Пальцы дрожат, горло жжёт, но я послушно хватаюсь за эту соломинку. Потому что говорить про ребёнка проще, чем говорить про смерть и дома престарелых.
Мама с удовольствием слушает, кивает, даже улыбается.
Через какое-то время я поднимаюсь.
– Мне надо бежать, – шепчу. – Смена. Вечером ещё зайду, если успею.
– Иди, – кивает она. – Обними нашего мальчика за меня. Скажи, что бабушка его любит. Сильно.
Наклоняюсь, целую её в щёку, холодную и сухую.
– Люблю тебя, – шепчу в самое ухо, и голос снова дрожит, предатель.
– Я тебя тоже, дурёха, – отвечает она с материнской теплотой. – Иди уже. Пока сама не разревелась.
Улыбаюсь сквозь слёзы, выпрямляюсь, забираю пустой пакет и выхожу из палаты, аккуратно прикрывая за собой дверь.
Делаю два шага и меня накрывает.
Как будто кто-то сорвал плотину. Слёзы бьют в глаза сразу, мгновенно, так, что я даже не успеваю сделать нормальный вдох. Горло сводит, дыхание сбивается на судорожные глотки воздуха.
Перед глазами вспыхивают белые пятна, полосы ламп на потолке расползаются, стены будто начинают медленно съезжаться, как в кривом зеркале.
Грудь жжёт огнём, словно мне внутрь под рёбра поставили маленькую печку и раскочегарили до предела. Под ложечкой пустота такая чёрная дыра, как будто туда засунули кулак и сжимают изнутри.
Сердце делает пару неуверенных ударов, потом начинает сбиваться на знакомые, мерзкие перебои. Пауза, толчок, ещё пауза. Мир на секунду дергается, как картинка, у которой пропадает сигнал.
«Так. Стоп. Дыши».
Отхожу к ближайшей стене, почти врезаюсь в неё плечом, упираюсь, как в единственную опору во вселенной. Плитка холодная, через кофту пробирает до костей, но это даже немного отрезвляет.
Пытаюсь считать вдохи. Воздуха мало. Как будто он стал густым, вязким, как кисель, а я пытаюсь протолкнуть его через горло.
Ноги предательски подкашиваются, колени становятся ватными. Я автоматически ладонью хватаюсь за подоконник, чтобы не сползти прямо на пол. Пальцы скользят по пластику, цепляются, как у утопающего за край бассейна.
«Соберись. Встань. Сейчас выровняешь дыхание и пойдёшь дальше. Ты не имеешь права здесь валяться».
Но тело и мозг, похоже, решили дружно объявить забастовку.
На мои внутренние приказы им откровенно плевать.
Где-то сбоку, через ватную пелену, доносится женский голос:
– Девушка, вам плохо? – он звучит так, словно доносится из-под воды, далёкий, глухой.
Я закрываю глаза, прижимаюсь затылком к стене, пытаясь хоть так заякориться в реальности
Слышу свой пульс в висках. Тяжёлый, глухой, как удары кувалды по металлу.
Я больше ничего не контролирую. Я больше не могу приказывать себе дкржаться.
И это, пожалуй, страшнее всего...