Страница 63 из 84
– Он, оказывается, к Вике с Сергеем приезжал. Увидел Серёжу в трусах в дверях и решил, что мы с ним вместе живём. Ой, короче… – нервно взмахиваю рукой, – такая солянка из недомолвок и додумываний. Еле разобрались. Но теперь он… – сглатываю, – вроде как хочет присутствовать в жизни сына. Говорит, что больше никуда не денется.
Мама коротко фыркает, и в этом звуке так много знакомого, родного скепсиса:
– Вот же, конь в пальто, – бурчит. – Как всегда, сначала всё через задницу сделает, потом героически исправляет.
Я невольно улыбаюсь:
– Мам…
– Что мам? – она смотрит серьёзно, почти строго, как в те времена, когда ловила меня на каких-нибудь подростковых глупостях. – Не гони его. Пусть помогает. Это его ребёнок так же, как твой. С самого начала надо было его к воспитанию приобщать, а не тащить всё одной, – вздыхает, – хотя… он у тебя такой солдафон, что быстрее бы тебя до инфаркта довёл своими приказами. Может, и к лучшему, что ты от него тогда перебралась подальше. Хоть спокойно выносила и родила.
Она тянется здоровой рукой, сжимает мои пальцы. Ладонь у нее холодная, сухая, но хватка крепкая, как раньше:
– Ты не железная, – говорит мягче, почти ласково. – Ты не обязана всё тянуть сама. Хватит из себя танк строить. Ему тоже положено свою долю таскать. И моральную, и материальную. Не только приказы свои раздавать.
Я колеблюсь секунду, потом всё-таки выдыхаю то, что крутится на языке с утра:
– Света у него была, – признаюсь, будто совершаю предательство. – Женщина. Они расстались… вроде как. Он говорит, что только мы у него теперь. Но я… – качаю головой, – я не знаю, верить или нет. Не понимаю, что он вообще от меня хочет. И чего сама хочу.
Мама какое-то время молчит. На соседней койке женщина кашляет, напоминая нам, что мы здесь не одни. После чего мама снова переводит взгляд на меня:
– Варь, – говорит наконец тихо, но очень решительно, – слушай сюда внимательно.
Делает паузу, чтобы я точно посмотрела на неё:
– Мачеха ребёнку никогда не заменит мать. Как бы она ни старалась. Может быть хорошим человеком, может ухаживать, кормить борщами, сказки читать. Но мать – это ты. И будешь ты, пока дышишь.
Она чуть сжимает мои пальцы сильнее:
– Ты поэтому голову включи и займись своим здоровьем. Ты сына родила, вытащила одна, воспитала как могла. Вот и хватит геройствовать. Пусть теперь и он, – кивает куда-то в сторону двери, – поможет. Родной отец всё-таки. Не чужой дядя с улицы. Ему положено. И тащить, и отвечать, и рядом быть.
– Ты говоришь так, как будто всё просто, – горько усмехаюсь, чувствуя, как внутри всё сжимается, как пружина. – Как будто обиды и прошлое можно, знаешь, в отдельную коробку сложить, крышкой накрыть и на антресоли закинуть. А они… – качаю головой, – никуда не деваются, мам. Лезут в голову в самый неподходящий момент.
Провожу ладонью по лицу, будто могу стереть усталость.
– У меня страх, – честно признаюсь. – Прям… животный. Что пройдёт время, он обвыкнется, притрётся, и всё начнётся по второму кругу. Сначала будет стараться, а потом опять замкнётся, уйдёт в свои дела и начнёт молчать. Я же его знаю. Ему легче проглотить, чем объяснить.
Делаю короткий вдох:
– Ещё троих из роддома встретит, – криво усмехаюсь, хотя на самом деле не смешно, – а может уже и настоящую любовницу заведёт. Помоложе и попроще. Или… – голос срывается, – сына куда-то увезёт и снова не поставит меня в известность. Он же у нас весь про рационально. Решит, что так лучше, и всё. У меня же сердце. Мне вообще, по его мнению, в вакууме жить надо, под колпаком, и чтобы стресса ноль. Меньше знаю, крепче сплю.
– Это всё твои страхи, – отсекает мама твёрдо. – Они у тебя размером с вагон, я вижу. Но страхи – это одно, а жизнь – это другое.
Она чуть наклоняет голову, смотрит пристально, почти сурово:
– А одна будешь, что случится, через сколько соседи Лёвку найдут? – спрашивает просто, без обиняков. – Ты об этом думала?
Её слова бьют в солнечное сплетение.
– Нового мужика, конечно, ещё встретишь… Только ты сама-то трезво посмотри. Какой мужик с радостью побежит поднимать одинокую женщину с ребёнком и сердцем больным? Со всеми этими приступами, отдышками. Ещё и зная, что тебе больше рожать нельзя. Не каждый на такое пойдёт, Варь. Это тоже надо признавать, как бы ни было неприятно.
Я отвожу взгляд, рассматриваю узор на одеяле, чтобы не расплакаться прямо в упор под этим её спокойным анализом.
– Я тебе не говорю с ним под венец вновь бежать, – продолжает мама, чуть смягчая голос, – хотя помню, как ты в первый раз меня не слушала. Ни про разницу в возрасте, ни про то, что мужик он сильно жёсткий, и тебе с ним непросто будет. Ты же тогда вся горела: «любовь, мама, мы всё выдержим». Выдержали, ага…
Она сокрушенно качает головой.
– Сейчас думай наперёд. Холодной головой. Как между вами будет – это ты сама со временем решишь. Хочешь, будешь рядом как женщина, а хочешь, останешься только матерью его ребёнка. Это уже ваша кухня. Но Лёвку моего, – делает акцент, – без поддержки не оставляй. Мы-то с тобой, – усмехается печально, – ненадёжные обе.
Мама шумно выдыхает, будто устала от собственного монолога:
– Ты лучше своим сердцем займись, – упрямо повторяет. – Ты мне нужна ходячая. Поняла? – кивает на себя, на свои неподвижные ноги. – А не вот так, как я.
Глаза тут же предательски наполняются слезами. Мир плывёт, контуры у кровати и тумбочки становятся размытыми.
– Мам, ну перестань, – прошу, голос надламывается и тонет где-то в груди. – Не говори так… пожалуйста.
– Буду, – спокойно перебивает она. Ни крика, ни истерики, только твёрдость. – И ты это знаешь. Если я сейчас буду делать вид, что ничего не понимаю, это хуже будет.
Она на секунду закрывает глаза, потом снова смотрит на меня, но уже не так пристально, будто куда-то сквозь:
– Я очень тебя люблю, Варя, – произносит неожиданно мягко. – Вот прям очень. Больше жизни. Поэтому и говорю честно, а не так, как тебе приятнее слышать.
Двигает здоровой рукой, указательным пальцем чуть стучит по простыне:
– Если я так и останусь лежачей… – делает паузу, будто даёт мне время переварить, – сдай меня куда-нибудь. В дом престарелых, пансионат, неважно как это называется. Лишь бы ухаживали более-менее прилично.
Смотрит прямо в глаза:
– Не ломай себе жизнь и здоровье. Не тащи меня на себе годами. Поняла? Это лучше будет, чем когда ты годы угробишь на памперсы и пуп себе надорвёшь меня таская в ванну.
У меня внутри всё обрывается. В ушах звенит.