Страница 53 из 84
- 32 -
Я смотрю на эту чёртову шубу и внутри все клокочет от эмоций.
Он правда считает, что вот этим можно… компенсировать?
Все эти годы моего одиночества, слез. Его холодность и страшные слова про аборт. Его ложь.
Разве, будь он рядом, он не покупал бы всё это и так?
Игрушки. Одежду. Продукты.
Не как Дед Мороз, внезапно рухнувший на наши головы с мешком подарков, а как нормальный отец, который заходит после работы в магазин и просто берёт молоко, хлеб, фрукты.
Потому что это нормально заботиться о любимых людях.
Интересно, Свете он тоже так шубу приносил?
Или там всё пожирнее?
Подарки на каждый праздник, цветы, забота. Он ей, наверное, зарплату свою в клювике приносит. А как интересно она отреагирует на такую дыру в бюджете?
Я почему-то очень живо представляю её лицо, когда она узнает, во что вылетел им этот маленький «заезд» к бывшей.
Жаба ее не задушит?
Лёва тем временем визжит от счастья, уже вытащил из пакета машинку, крутит колёса, пищит:
– Мам, смотри! Она с пультом! Как настоящая!
И от этого мне ещё хуже.
Потому что он радуется… так искренне.
Он не думает ни о долгах, ни о последствиях, ни о том, что это может быть не навсегда.
У него сейчас радость от самого факта, что в его жизни появился взрослый, который что-то может. Который пришёл, принёс, купил, сделал.
Ребёнку ведь не объяснишь, что взрослые умеют не только приходить, но и уходить.
И я мысленно уже прокручиваю другой вариант развития событий.
Сегодня всё ярко, щедро, с блеском в глазах. Завтра тоже. Через месяц станет реже.
– Слушай, у меня завал на работе, давай без магазинов, я потом заскочу.
Через полгода начнется: «я переведу деньги», «я не успел», «надо решить кое-какие вопросы».
Встречи станут редкими, пакеты меньше. Блеск в глазах заменит растерянность и вина. А Лёва будет ждать. Потому что это же папа...
И дети верят в папу до последнего, даже когда папа давно уже не думает о своём ребенке.
А потом наступает день, когда ребенок перестает верить в чудо и становится на целую жизнь взрослее.
Перестаёт ждать. Начинает заранее говорить: «Он занят», «у него дела». И я этого боюсь больше, чем всех своих диагнозов.
Боюсь того момента, когда мне придётся объяснять Лёве, что взрослые иногда не держат слово.
Что папа офицер – это не гарантия.
И ещё картинка, уже для полного комплекта мазохизма, вырастает сама.
Гордей, Света и Лёва на кухне. Эта их гипотетическая идиллия: борщ, тюль в цветочек.
Дом – полная чаша.
Света ставит тарелку перед моим ребёнком и ласково говорит:
– Накладывать ещё, Лёвушка?
Лёва кивает с набитым ротом, глаза счастливые. И где-то в угол кадра можно вписать Аню.
И всё складывается в правильную по чужим меркам картинку. Семья.
И меня в этом кадре нет вообще.
Даже в углу, даже тенью.
Вот это, наверное, самое страшное.
Не шуба. А именно то, что где-то там, в другой географии, очень легко может возникнуть мир, в котором мой сын будет частью всё той же «гордеевской» вселенной… а я останусь маленькой сноской внизу страницы: «мать – есть, живёт отдельно».
Вот в этом месте женская психика – самая сволочная штука.
Ты злишься, ревнуешь, чувствуешь себя униженной этими подарками и в то же время понимаешь, что ребёнку это нужно.
Выражение лица у меня, видимо, в этот момент говорит громче любых слов.
Потому что я ещё не успеваю открыть рот и вежливо (или совсем не вежливо) предложить, куда именно он может засунуть себе эту шубу, как Гордей зло щурится, будто по физиономии моей текст бегущей строкой прочитал.
– Понятно, – отрезает. – Ну давай, выкладывай.
– Что выкладывать? – хлопаю обескуражено ресницами.
– Стандартный набор, – хмыкает без улыбки. – Я не такая. Подачки не беру. Гордая. Лучше буду мерзнуть и питаться воздухом, чем возьму что-то от тебя, чудовища.
Кивает на чехол:
– Туда же добавим пункт «купить меня не получится». Про то, что «шубой ты прошлое не перекроешь». Правильно? Я ничего не упустил?
У меня внутри всё разом встаёт дыбом.
– То есть ты считаешь, что я…
– Я считаю, – жёстко перебивает, не повышая голоса, но так, что воздух как будто сжимается, – что прямо сейчас ты в первую очередь думаешь о своей гордости.
Гордей делает полшага ко мне, смотрит сверху вниз, приподнимая брови:
– О том, как бы красиво выглядеть в собственных глазах. Как правильно возмутиться, как пафосно отказаться.
Повисает пауза.
– А не о том, – продолжает, чеканя каждое слово, – что ребёнок будет ходить в тёплых ботинках и не болеть каждые две недели.
Отчасти он прав...
Я действительно думаю о том, чтобы не выглядеть нищенкой, которую можно купить пакетами из торгового центра.
– О ребёнке подумай, Варя, – чеканит он, не отводя взгляда. – Потом уже обо мне, о своём благородном отказе и красивых речах.
Я разворачиваюсь на пятках, иначе правда сорвусь, и ухожу на кухню.
Встаю у раковины и начинаю усердно мылить кружки. Гордей, естественно, через минуту уже заходит следом.
Прислоняется к косяку, складывает руки на груди.
– Варя…
– Только попробуй сейчас начать лекцию, – говорю тихо, не оборачиваясь. – Я тебя эту кружку в голову запущу.
– Лучше тогда чайником, – сухо комментирует. – Эффектнее будет.
Я закрываю глаза, считаю до трёх.
Не помогает.
Разворачиваюсь рывком, всё ещё с мокрой кружкой в руке.
– Ты сухарь, – вырывается первым. – Вот просто сухарь. Ты шубой кидаешься как… как раздаточным материалом.
Машу рукой в сторону комнаты:
– Ты думаешь, это всё так просто, да? Принёс вещей и молодец. Герой. А то что... Вокруг тебя живые люди. Им больно, страшно, одиноко. Тебе плевать.
Он смотрит, не перебивает.
– Я за эти годы… – голос предательски дрожит, – я каждый чёртов месяц балансировала между купить таблетки и купить Лёве сапоги. И теперь ты приходишь и так легко всё это перечёркиваешь.
Снова машу в сторону чехла:
– Вот этим. Чёртов, Дед Мороз. А где ты был всё это время? Пока я...
Гордей чуть подаётся вперёд.
– Ты влетаешь, как бульдозер. «Так, тут холодно, тут бедно, мать у нас гордая, сейчас мы всё поправим».
Щурюсь на него, глотаю подступающие слезы:
– А через сколько тебе это надоест?
Глотаю воздух:
– Ты вообще понимаешь, что сейчас для него случилось? Весь его мир переврнулся. А у тебя там Света...
– Варя…