Сыграем в игру?

— Привезу. — Я улыбнулся обеим. — Дверь никому не открывайте. Никто прийти не должен.

— Даже твой симпатичный светленький друг? — с надеждой спросила Анжела.

— Лика! — возмутилась Лиза. — Ты можешь помолчать!

Я со смехом покачал головой.

— Нет, мой симпатичный друг без звонка не придет. К тому же, до вечера он на работе.

Анжела снова хотела что-то сказать, но Лиза пихнула её рукой, и она промолчала.

Я ехал к детям, думая о своем новом доме. О квартире, которая пять лет была пустой, не считая радостной собаки. Ко мне редко приходили гости, а чужой смех и вовсе звучал только от Пашки. Женщин к себе домой я никогда не приводил, тщательно охраняя свою крепость от посторонних.

Эту квартиру я взял в кредит, едва бизнес начал приносить первый доход. Я не стремился к роскоши, и планировал купить только одну комнату, но подумал о родителях. Когда-нибудь они захотят приехать в родной город, и селить их в гостиницу не мог.

Сразу после покупки квартиры я привел собаку. Рич в мое отсутствие грыз обои, плинтуса и старый линолеум, оставлял лужи и кучки, пока приучался к улице. Через полгода я сделал простенький ремонт, убирая последствия погрома, учиненного щенком. Если бы не собака, в моей комнате так и висели бы обои в цветочек, потому что я так редко бываю дома, что без разницы, чем украшены мои стены.

И вот впервые за пять лет в моей квартире остался чужой человек. Не пьяный или расстроенный после ссоры с женой Пашка, а кто-то другой. Отрицание, которое я ожидал, не случилось. Наоборот, пришло понимание: одиночество — это не всегда комфорт.

Второй мой дом здесь. Рядом с детьми. Пройдя привычный ритуал очищения, я сразу прошел в реанимацию к Марьяне. Она сидела на кровати и водила маленьким пальчиком по книжной странице, читая вслух. Провода ещё тянулись от её тела и рук, но выглядела девочка бодрее, чем неделю назад, когда она только очнулась. Я смотрел на её задумчивое лицо через окно, и внутри зарождалась нежность к этому маленькому, но такому сильному ребенку.

В палату я вошел с обработанной, чистой куклой без волос на голове. Барби стала лысой не только в целях безопасности, но и чтобы поддержать маленькую леди, которая уже смотрела на меня с улыбкой.

— Ты пришел, — сказала Марьяна с облегчением, будто могло быть иначе.

Я протянул девочке куклу, она взяла игрушку дрожащими ручками и провела пальцами по лысой голове. Я провел ладонью по её макушке.

— Она как ты, — сказал я.

— Спасибо. — Марьяна прижала к себе игрушку и посмотрела уставшими глазками.

Сколько бы ни было в ней сил, а болезнь отбирала последнее. Марьяна не жаловалась на боль, но все знали — она чувствует. И ей больно. Держится. Храбрится. И почти никогда не плачет.

— Дядя Сережа, я вчера слышала на процедуре, что у меня мало времени осталось. Это правда? Я скоро умру?

Больные дети не понаслышке знают, что такое смерть. Она ходит рядом с ними, забирает сверстников, становится чем-то обыденным. Каждый боится её, но когда болезнь нещадно пожирает изнутри, страх уходит.

Так было и с сестрой. Полгода она со слезами говорила, что не хочет умирать. Через девять месяцев лечения стала воспринимать смерть как освобождение. За месяц до последнего вздоха начала ждать. И это самое тяжелое для близких — видеть, как человек сдается. Как готов к неизбежному.

— Нет, — произнес я с дрожью, попытавшись улыбнуться. — Мы ищем донора, а когда найдем, тебе станет легче.

Я врал. И должен был не давать ложных надежд, а поговорить с ней, как со взрослой. Объяснить, что шанс есть, но все зависит от организма — как он примет донорский материал, как пройдет восстановление после очередной терапии. Но я не мог. Я хотел верить только в хороший исход, не принимая никакие другие.

— Что за книга? — Я попытался перевести тему, и Марьяна с удовольствием показала мне яркую обложку. — А мне почитаешь?

Она кивнула, взяла книгу за корешок, а вторую ручку положила на страницу. Ведя пальчиком по строчкам, начала медленно читать. Я слушал её тихий, тонкий голосок, погружаясь в сказку. Отбросив все мысли и страхи, я заставил себя быть здесь. С ней.