Страница 31 из 75
Я хотела говорить с ним. Вот так — спокойно, без криков и упреков. Как старые знакомые, а не подчиненный с начальником. Я прикрыла глаза и провела пальцами по статуэтке, касаясь перьев на крыльях. Если провести по татуировке, то ощущения будут такими же, только под кожей окажется тепло, а не холод металла.
— В пятом классе нас повели на экскурсию в зоопарк, — тихо заговорила я, не открывая глаз. — И там был орел. Или сокол. Или ястреб. Не знаю, большая хищная птица. Она сидела на высоком пеньке, привязанная за лапу веревкой. Детям не разрешали трогать его, но птица сидела смирно, лишь крутила головой, смотря на нас. И когда она посмотрела на меня, мне показалось, что… ей страшно. Что она хочет на свободу.
Я убрала руку от статуэтки и открыла глаза. За спиной не шуршали листья и не шаркала ручка. Я не понимала, слушает меня Соколов или нет, но продолжила:
— Я достала из портфеля ножницы с уроков труда и начала пилить веревку. Она была толстой и плотной, я порезала руку, сломала пластик, но смогла перерезать путы. Птица махнула крылом, попыталась взлететь, но тут же упала на землю.
Вздох от воспоминаний того дня вырвался из груди, и я обняла себя руками.
— Мне потом объяснили, что у птицы сломано одно крыло, и в дикой природе ей не выжить.
— И какой урок ты из этого вынесла? — спросил Соколов.
Стоило ли мне ему сказать, как кричали учитель и мать? Урок был доходчивым и очень понятным.
— Что лучше умереть свободным, чем жить на привязи, — сказала я.
Мне не дали освободить птицу, подарить ей ту свободу, о которой я мечтала сама. С тех пор я ни разу не была ни в зоопарке, ни в цирке. Получила ли я свободу спустя пятнадцать лет? Если я по-прежнему привязана к матери, к долгам, к газете и своей задаче.
Вся жизнь не настоящая, не моя. Не та, о которой я мечтала. С самого детства мной управляют, как марионеткой, а я, считающая себя сильной, ведусь на это. Слабая. Бесхребетная. Позволяющая унижать себя.
Я ненавидела не мать и не Соколова. Я ненавидела себя за то, что позволяла так с собой обращаться. Так и не научилась жить без чужих приказов и правил.
Металлический орел смотрел с упреком — он может улететь, а я нет. Взмах его крыльев показался мне настоящим, и я шагнула назад, сразу влетая в препятствие. Руки подхватили меня за плечи, удерживая от падения, дыхание упало на макушку. Отойти, вырваться из хватки… Но я застыла. Я не хотела, чтобы это заканчивалось. Хотела, чтобы крепкие руки продолжали держать меня, не давая провалиться в пропасть.
Но снова эта иллюзия, мечты о том, чего быть не может. Разве он захочет иметь со мной дело, зная, кто я на самом деле? Он относится ко мне, как к тряпке, пока я притворяюсь другой, а настоящую меня не примет никогда.
И я отступила, заставляя убрать руки и делая вид, что ничего не почувствовала. Пусть сердце рвется из груди, а голова плывет от близости, давать ему еще один рычаг воздействия на себя я не могла.
Соколов подошел к стеллажу и стащил папки с верхней полки. Я посторонись, и он положил всю кипу на подоконник.
— Я говорю номер договора, а ты ищешь, — сказал он и вернулся за свой стол.
Соколов называл номера, я искала, уткнувшись в документы. Что со мной происходит? Почему он грубит, отталкивает, а я все равно чувствую? Я понимала, что из этой игры я не выйду прежней.
Я листала бумаги, концентрируясь на цифрах и пытаясь убрать из головы посторонние мысли. Пока глаза не наткнулись на что-то странное. Я напряглась, пробежалась по документу и поняла, что меня смутило. Другой счет. Я была уверена в этом — за две недели работы почти выучила его наизусть, и прекрасно знала — в конце 923, а здесь другая комбинация.
Сердце заколотилось в горле — вот оно! То, ради чего я здесь. В прошлом году деньги за контракт упали не на счет фирмы. Отмывание через стороннюю компанию. Боже, да!
Я подложила палец под листок, и начала листать дальше. Чуть повернулась к окну, закрывая папку спиной. Аккуратно, скрывая шуршанием бумаг, сложила договор и запихнула под рубашку. Медленно повернулась — Соколов уткнулся в компьютер и даже не заметил, что я только что нашла бомбу. Бомбу, которая станет его погибелью. И моим спасением.