Сыграем в игру?

Медленно я подошла к стойке регистратуры и протянула паспорт. Администратор забрала документ, выписала пропуск и протянула мне. Всего лишь четверть стандартного листа с моими данными и разрешением на посещение этого заведения. Но для меня это был пропуск в ад. Приговор.

Охрана пропустила меня, записав мои данные в журнал посещений, и я прошла через турникет. Остановилась в коридоре у развилки, решая, куда идти дальше. Лучше сразу пройти самое неприятное, а потом всё остальное. И я шагнула налево. Прошла три двери и открыла четвертую.

У стола сидела молоденькая девушка в белом халате, и я молча протянула ей листочек с регистратуры. Она кивнула в сторону диванов и ушла. В комнате с бежевыми стенами было тихо и душно, не помогало даже приоткрытое окно. Запах, который надолго остается на одежде, впивался в нос, и я дышала через раз, чтобы не ощущать его. Слишком неприятный, иной раз даже тошнотворный.

Опустившись на мягкий коричневый диван, я уставилась в окно. Деревья слегка качались от ветра, и вид казался умиротворяющим. Дарил спокойствие и чувство, что жизнь не остановилась. Но это была обманка. Здесь, в этом месте, жизнь стояла на месте. Как только люди попадали сюда, они оставались на паузе ещё очень долго.

За дверью послышались шаги, и я напрягалась всем телом. Пальцы вцепились в сумку так, что на коже остались отпечатки ногтей. Внутри задрожало, и голос крикнул: «Уйди!», но я осталась. Смотрела, как выходит медсестра, держа под руку женщину в цветастом теплом халате.

Я отодвинулась к подлокотнику, вжалась в него спиной, чтобы дистанция была как можно больше. Когда медсестра усадила женщину на диван и ушла на пост, я тихо произнесла:

— Привет, мам.

Она смотрела на меня абсолютно пустыми, стеклянными глазами и не видела. Может, и видела — я не знала. Безразличный взгляд двигался по моему лицу, потом по стене за моей спиной. Пальцы стучали по коленям, иногда вздрагивая сильнее, словно играя какую-то музыку, которую слышит только мама.

— Боря приехал! — сказала она в пустоту.

— Нет. Папа не приехал. Он умер двадцать лет назад, — сказала я, зная, что она не поймет.

— Рыба в сумке, — улыбнулась она.

Я кивнула. Она всегда вспоминала отца и жизнь с ним, но ни разу не узнала меня. Мама здесь уже… сколько? Два? Три года? Я не считала. До дома инвалидов были ещё больницы, реабилитационные центры. Много чего было, пока она не оказалась здесь. Под присмотром. Там, где не причинит вреда ни себе, ни кому-то ещё.

— У меня все хорошо, — произнесла я, всматриваясь в потухшие голубые глаза. — Я так и не добилась ничего. Я стала никем, как ты и говорила. Может, не так уж ты была и больна?

Мама скривила лицо и пожевала губы, изучая широко распахнутыми глазами воротник на моей блузке. Её пальцы теребили подол халата, задирая его до середины бедра.

Я смотрела на неё — на мать, что не справилась сама и сломала меня. От прежней неё ничего не осталось — больше никакой злости, нотаций, криков. Болезнь сделала её пустой. Она забрала у неё все, оставив только оболочку. Стерта память, многие навыки, инстинкты, чувства. Она дышит, есть и ходит, хромая на одну ногу, но больше не живет.

Мама засмеялась, а потом резко успокоилась, и лицо изобразило ту самую злость, которую я так боялась в детстве. Рука оттянула ворот халата, из груди вырвался раздраженный выдох. Да, именно такой я её и запомнила. Не той, что сидит рядом, а той, что унижала меня в стенах родного дома. Я возвращалась с учебы или прогулки не домой, а на казнь. Каждый божий день.

— Знаешь, я так мечтала услышать от тебя «Прости», но никогда ты не скажешь это слово. Я бы, может, простила тебя, — тихо сказала я.

Мама не отреагировала, продолжая стеклянными глазами смотреть на меня, диван и везде. Она не понимала, что вокруг неё. Я и диван были одинаковыми.

И выдержать это было ещё сложнее, чем прийти сюда. Я поднялась и кивнула медсестре, что визит окончен. Она подхватила маму за руку, и та дала себя поставить на ноги. Они двинулись обратно в комнаты, и мама посмотрела на медсестру с улыбкой:

— Боря приехал!

— Приехал, конечно, — сказала медсестра.

Я проводила их взглядом и ушла. За дверью облегченно вздохнула. У меня есть месяц до следующего визита. На целый месяц я свободна от этого места.

Сжавшись от резко пробившего озноба, я дошла до кабинета главврача и после стука вошла.

— Горина, — сказала я. — Узнать о состоянии, оплатить счета.

Главврач кивнул мне на стул и защелкал мышкой на компьютере.

— Бывают обострения, сейчас на сильных успокоительных. Но такие лекарства действуют на сердце, нужно обследование провести, — сказал он.

— Проводите. Я оплачу.

Главврач распечатал бумагу и протянул мне. Я посмотрела на сумму и кивнула. Придется разбить лоб, но достать интересную информацию о Соколове, чтобы оплатить счет.

— Частично покрывает пенсия, но сами понимаете…

Понимаю. Отлично понимаю, как работает эта система. Восемьдесят процентов на пациента, остальные — в карман. А потом, когда о них появляется новость в газете, они делают удивленные глаза: за что? Вот за это. За деньги, которые они высасывают из простых людей ради своих нужд. За богатства, которые достигаются на несчастье других. Им плевать: старики, инвалиды, дети. Строят из себя благотворителей, а на самом деле никак не могут нажраться деньгами.

Благотворительные фонды, частные клиники, поставщики импортных редких лекарств — сколько таких отмывают деньги. Чтобы раскрыть их всех, не хватит и трех жизней. А у меня жизнь всего одна. И не бесконечные ресурсы. Но одно громкое дело припугнет других, и многие в страхе уйдут в тень. Хотя бы на время.

Вот Соколов покажет на своем примере, как делать нельзя.