Страница 4 из 78
Она показала на маленькую помету на полях. Павел Елисеевич подался вперёд.
— Ничего особенного. Ответный номер.
— Когда он ставится?
— После получения подтверждения.
— Сразу?
— По возможности сразу.
— Кто его вписывает?
— Дежурный телеграфист.
— То есть я.
Павел Елисеевич раздражённо развёл руками.
— Разумеется, вы.
Марина перевела взгляд на Арсеньева.
— Тогда почему отметка сделана другим пером?
Начальник станции замер. Арсеньев ничего не сказал. Марина взяла со стола перо и положила рядом с журналом, не касаясь страницы. Чернила на роковой записи были тёмными, почти чёрными. Помета справа имела более бурый оттенок. Это само по себе ничего не доказывало: могли долить чернила, заменить перо, сделать запись позже. Но дальше было интереснее.
— Посмотрите на строку ниже. Сообщение в три десять. Те же чернила, что у основной записи. А ответный номер к исправлению маршрута — другие.
— И что из этого следует? — спросил Павел Елисеевич. — Мало ли когда она его приписала.
— Именно это я и хочу понять. Когда.
Арсеньев подался чуть ближе.
— Вы видите ещё что-то?
Удовлетворение мелькнуло и тут же исчезло: рано. Нельзя забывать, что сидит она не в безопасном офисе перед копией журнала. Сейчас она сама была объектом расследования.
— Пока вопрос.
— Какой?
— Если в три ноль две пришло подтверждение, почему запись о нём стоит после строки, которая по времени относится к трём десяти?
Павел Елисеевич нахмурился. Он перечитал страницу. Марина дала ему время. Такие вещи лучше не объяснять слишком быстро. Наконец он произнёс:
— Могла записать позднее.
— Могла. А могла запись появиться ещё позднее. Именно поэтому порядок важен.
Арсеньев смотрел на журнал.
— Вы полагаете, что строку внесли задним числом?
— Я пока ничего не полагаю. Я говорю только, что журнал не доказывает точную последовательность так безусловно, как вам казалось пять минут назад.
Он поднял глаза.
— Нам?
Ошибка стала очевидна.
— Вам обоим.
— А вам?
— Мне с самого начала казалось разумным сомневаться в доказательстве, которое обвиняет меня.
— Даже если оно написано вашей рукой.
— Особенно если оно написано моей рукой, а я не могу объяснить, почему оно здесь.
Арсеньев некоторое время молчал.
— Интересная формулировка.
— Какая именно?
— Вы снова не сказали, что не писали её. Только что не можете объяснить.
Неприятно кольнуло между лопатками. Он слушал всё. Каждое слово.
— А вы снова пытаетесь заставить меня утверждать больше, чем я знаю.
— Так вы не знаете, писали ли это?
Павел Елисеевич смотрел на неё уже почти испуганно. Марина медленно закрыла журнал.
— Я знаю, что не имею основания признавать передачу сообщения только потому, что почерк похож на мой.
— Но вы признали почерк.
— Я признала сходство.
— Вы сказали: «Значит, писала я».
Вот теперь ей действительно захотелось выругаться. Арсеньев не просто слушал. Запоминал дословно.
— Тогда исправлюсь, — сказала она. — Запись выглядит так, будто её сделала я.
— Лучше.
— Благодарю.
— Не за что.
На миг между ними возникло почти нелепое ощущение обычного разговора. Потом дверь открылась, и в комнату заглянул молодой служащий.
— Павел Елисеевич, Алексей Михайлович пришёл.
Начальник станции заметно оживился.
— Зовите. Немедленно.
Через минуту появился мужчина лет тридцати с небольшим, в тёмном рабочем сюртуке. Он держал фуражку в руке и выглядел так, будто его выдернули из дела, которое он считал куда важнее всех здешних разговоров. Увидев Марину, он остановился.
— Варя?
Вот и началось. Первый человек, который, судя по обращению, знал настоящую Варвару достаточно близко. Марина позволила лицу остаться спокойным.
— Алексей Михайлович.
Она выбрала наиболее безопасное обращение из услышанного. Мужчина нахмурился.
— Ты чего такая официальная?
— День располагает.
Он коротко усмехнулся, но взгляд остался тревожным.
— Это верно.
Арсеньев поднялся.
— Алексей Михайлович Жаров?
— Да.
— Телеграфный техник?
— Он самый.
— Вы обслуживаете аппараты на этой станции?
— И здесь, и ещё на двух соседних.
— Когда последний раз проверяли этот?
Жаров подошёл к столу. Марина заметила, что он не стал спрашивать разрешения у Павла Елисеевича. Значит, чувствовал себя здесь привычно.
— Позавчера вечером.
— Неисправности?
— Не было.
— Возможна ли передача с этого аппарата без присутствия дежурного телеграфиста?
Жаров посмотрел на Марину.
— Теоретически возможно всё, Дмитрий Сергеевич. Практически человеку надо войти сюда, сесть за ключ и знать, что делает.
— Ночью дверь была заперта?
— Варя всегда запирала.
Марина внутренне отметила первое полезное слово. Всегда. Привычка Варвары.
— Откуда вы знаете? — спросил Арсеньев.
Жаров пожал плечами.
— Потому что не первый год здесь работаю. Она и днём терпеть не может, когда кто-нибудь без дела к аппарату лезет, а ночью тем более.
— Почему?
— Потому что потом отвечать ей.
— Мне, — автоматически уточнила Марина.
Жаров взглянул на неё внимательнее.
— Тебе.
Она поняла, что сказала лишнее. Настоящая Варвара, конечно, не стала бы поправлять человека, который говорит о ней в третьем лице в её присутствии. Это был рефлекс Марины, привыкшей к точности формулировок. Арсеньев тоже это заметил.
— Значит, посторонний человек незаметно воспользоваться аппаратом не мог? — спросил он.
— Если только Варя сама его не впустила.
— А запасной ключ?
Жаров посмотрел на Павла Елисеевича. Тот ответил:
— Один у меня.
— Где он был ночью?
Начальник станции сразу напрягся.
— В моём кабинете.
— Кабинет заперт?
— Разумеется.
— Кто имеет доступ?
— Я.
Арсеньев выдержал паузу.
— Только вы?
Павел Елисеевич кашлянул.
— У помощника есть ключ.
— Ещё кто-нибудь?
— Не думаю.
Марина едва удержалась от реакции. «Не думаю» в вопросе доступа было ответом хуже, чем честное «не знаю». Арсеньев, судя по выражению лица, считал так же. Жаров подошёл к аппарату и провёл пальцами по креплению.